"Юзеф Крашевский. Осада Ченстохова (Библиотека исторической прозы) " - читать интересную книгу автора

- Что ты говоришь, старик! Что говоришь? Опомнись, не Бог о тебе, а ты,
верно, забыл о Нем?
Ляссота угрюмо молчал.
- Не хотел бы тебе докучать, пан Ян, - продолжал приор, - но как
здешний хозяин, во избежание нежелательных встреч, желал бы знать, что тебе
причиняет такое страдание, кто твой враг?
- Разве вы еще не знаете?
- Я никого не спрашивал. Не уменьшатся ли твои страдания, если ты
доверишься мне? Попробуй-ка...
- Желал бы... но не знаю, сумею ли, - проговорил старик и взглянул на
внучку.
- И прежде всего, - сказал приор, - знай, что нет страшнее страдания
для души, чем то, которое вызывает ненависть. Это яд, капля которого
отравляет в нас все великое и святое; с ней невозможно ни молиться, ни
любить Бога и людей; все скисает от нее в душе и превращается в уксус.
Постарайся вознестись к Богу и простить обиды, и увидишь, как легко
вздохнешь потом, какая надежда и спокойствие проникнут в душу твою.
- Простить! Забыть! - воскликнул старик. - О! Не могу, не могу. -
простить страдание нескольких десятков лет, подарить все, что пережил, во
имя Бога, быть может, сумел бы, если бы его не видел; но простить то, что
вытерпели другие, те, кого я любил, и которых у меня отняли?.. Никогда!
Никогда!
Приор помолчал мгновение.
- Все, - сказал он, - нужно простить, все, как Бог простил и забыл,
если желаешь, чтобы и тебе было прощение.
- Знаю, - сказал медленно шляхтич, поднимая голову и подпирая ее
рукой, - так как каждый день твержу слова молитвы, но вины его простить не
могу...
- И потому страдаешь, - заметил Кордецкий.
- Можно прощать униженным; но дерзким и издевающимся?..
- Повторяю тебе, брат мой: когда же, как не на краю могилы прощать все
и всем. Христос пример для нас: он молился за убийц своих, когда его мучили,
и простил не только свои мучения, но и страдания своей Матери...
Шляхтич жалобно застонал, взглянул на внучку, и две слезы скатились по
его пожелтевшему лицу, а бледные щеки зажег болезненный румянец.
- Выслушайте меня, отче, - сказал он через минуту, видя, что Ганна
вышла в другую комнату, - нужно, чтобы вы узнали жизнь мою и рассудили,
виноват ли я, что не умею прощать; жизнь эта незаурядная. Вы, быть может,
знаете от брата моего, что мы не были бедны, нет! Бог дал нам кусок
прекрасной земли, вдосталь хлеба и честное имя, и уважение людей. Нас было
только двое у отца, но младшего рано предназначили и отдали в монастырь, так
как мать любила только меня и чрезмерно баловала. Старая это история, отче!
Я теперь седой старик, но то были счастливейшие минуты моей жизни,
спокойные, веселые и без заботы о будущем. Воспитывался я отчасти дома,
отчасти в школе у иезуитов, а потом, когда Господь Бог отнял у меня отца,
вернулся к матери помогать ей в хозяйстве. Я был уже взрослый, но в голове у
меня был ералаш, как у всякого молокососа, да к тому же еще единственного
сына, каковым я считал себя. Все старались мне угодить. С собаками, верхом,
в обществе веселых товарищей охотился я, гоняясь целые дни и ночи, редко
даже, - что мне теперь, видит Бог, нестерпимо жаль, - наведываясь к старой