"Ольга Ксенофонтова. Иноходец " - читать интересную книгу автора

комнату, и его оставили в покое. Как ни странно, но прежняя, асболютно
бесшабашная, жизнь по-прежнему кипела тут, в кабаре, и только исчез легкий,
прозрачный налет утонченности, который придавала ему Хедер. Исчез, как ее
запах.
Он не знал, что именно ищет, а ноги уже сами привели его туда, куда
нужно.
Он зашел, ткани были все так же разбросаны по столу, по креслам,
навернуты на манекен, и было уже видно чужое деятельное присутствие, но уйти
не хотелось, уйти не получалось.
На столе стояла шкатулка. Его шкатулка, в которой он оставил свое
сердце.
А теперь - что там хранят?
Он подошел и бесцеремонно рванул вверх крышку. Декоративный, игрушечный
замочек хрустнул, тут же ослепил пошловатый розовый атлас, которым обили
изнутри шкатулочку. На атласе лежали ножницы, наперсток, подушечка с
иголками.
Теперь окончательно поверилось, что все окончено.
И глупый неверующий человек беззвучно зарыдал, глядя на маленькие
раззолоченные швейные предметы. Сквозь щель в приоткрытой двери чьи-то синие
глаза печально наблюдали за ним, тоже наполняясь слезами.
Джерард встал и подошел к зеркалу. Солнце ярко-ярко освещало ателье.
Маска сверкала невообразимо.
Нет Межмирья. Нет Иноходца. Пьеса окончена, пора снимать костюмы и
грим.
Его рука твердо и уверенно протянулась за ножницами с изогнутыми, остро
заточенными концами. Джерард тронул кожу на щеке и потянул за один из
камней. Эрфан шил просто, как по учебнику - за четыре точки.
Ножницы тихонечко щелкнули. Что-то покатилось по дощатому полу.
За дверью, зажимая себе рот обеими руками, окаменела осмелившаяся
подглядывать. Зеркало хорошо было освещено, хорошо повернуто. Слишком
хорошо. И дрожащие ноги любопытной сами отступали, отступали дальше и
дальше, прочь, к лестнице.
Но ему не было дела до подглядывающих. Он был очень занят.
Сосредоточен. Двести одиннадцать осторожных, но точных щелчков, умноженные
на четыре. Двести одиннадцать раз непроизвольно вздрагивали плечи от легкого
стука по полу.
В ателье была немыслимая роскошь - умывальник. Он открыл кран, пустил
ледяную, еще не нагретую солнцем воду и подставил под струю лицо. Спустя
полчаса или больше он лениво закрутил кран и погрузил лицо в мягкий кусок
ткани, взятый со столика. Тонкий хлопок. Неважно, чем там суждено было стать
этому отрезу. Может, бельем. Но будет полотенцем. Так, с тряпочкой на лице,
он покинул ателье, и дня два ни танцовщицы, ни обслуживающий персонал в
глаза не видали самого странного из своих жильцов. К полудню третьего дня
стали возникать варианты: уехал либо умер. Бьянка на правах новой мистрессы
решилась вмешаться.
И Бьянка недрогнувшей рукой постучала в двери его комнаты. Четыре раза,
громко и четко. Молчание. Она постучала вновь. Шагов не было слышно, и
потому дверь распахнулась внезапно. Достоинством Бьянки являлось то, что при
испуге у нее пережимало горло, и она не могла не то, что кричать, но и
дышать. Остальные же пчелки в качестве хора за спиной отозвались стройным