"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

конкретней, без комментариев, по очереди, не орите так, других разбудите,
какой срам", - стал говорить из устава: нас бы всех надо выгнать, но армия
славится терпимостью, понимает, что мы сопляки, не знаем, что такое
армейская жизнь, и уважение к старшим, и законы товарищества, и кончилась
ваша игра; так точно, сеньор лейтенант, первый и последний раз; не доложу по
начальству; так точно, сеньор лейтенант; оставлю без увольнительной; так
точно, сеньор лейтенант; может, выйдут из вас люди; так точно, сеньор
лейтенант; учтите, застану еще раз - доложу в офицерский совет; так точно,
сеньор лейтенант; а устав заучите наизусть, если хотите в город через
неделю, а теперь спать, а дежурные - по местам, через пять минут дадите
рапорт; так точно, сеньор лейтенант.
Больше Кружок не собирался, хотя через некоторое время Ягуар стал
называть Кружком свою небольшую шайку. В первую июньскую субботу взвод,
рассыпавшись у ржавой ограды, смотрел, как псы из других взводов, важные и
наглые, хлынули из ворот на Приморский проспект, сверкая формой, белизной
кепи и новенькой кожей ранцев. Они смотрели, как псы толпятся на осыпающейся
насыпи, спиной к шумному морю, ждут автобуса Мирафлорес - Кальяо; или идут
по мостовой к Пальмовому проспекту, чтобы свернуть на проспект Прогресса
(который, прорезая сады, входит в Лиму в районе Бреньи, а в конце широким
изгибом спускается к Бельявисте и Кальяо); они смотрели, как псы уходят, а
когда на влажном от тумана асфальте уже никого не было, все еще прижимали
носы к решетке. Потом они услышали горн - второй завтрак - и молча побрели к
корпусу, а бронзовый герой слепыми глазами глядел, как ликуют счастливчики и
как тоскуют штрафники, исчезающие за углом свинцово-серых зданий.
В тот же день, выходя из столовой под томным взглядом ламы, они
подрались в первый раз. "Я бы не спустил, Вальяно бы не спустил, и Кава, и
Арроспиде, никто, он один сдрейфил. В конце концов, Ягуар не Бог, все пошло
бы иначе, если б он ответил, дал бы ему, схватил камень или палку или хоть
бросился бежать, только бы не дрожал, нельзя же так, честное слово". Они еще
толпились на лестнице, и вдруг что-то случилось, и, перебирая ступеньки,
двое покатились на траву. Однако они встали; тридцать пар глаз смотрели на
них сверху, как с трибуны. Никто не двинулся, никто даже не понял, что же
такое случилось, потому что Ягуар вдруг извернулся, как кошка, и ударил того
прямо в лицо, без предупреждения, и навалился на него, и бил, и бил по
голове, по спине, по лицу; кадеты смотрели, как мелькают его кулаки, и,
кажется, совсем не слышали, как тот, другой, кричал: "Прости, Ягуар, я тебя
нечаянно толкнул, честное слово, нечаянно". Он не должен был вставать на
колени. Ни за что. И руки складывать, как мама на молитве или дети, когда
первое причастие, как будто Ягуар - епископ или он исповедуется. Роспильоси
говорит: "Как вспомню, прямо мурашки бегают, тьфу". Ягуар стоял и смотрел
презрительно на коленопреклоненного мальчика, занеся кулак, словно снова
собирался ударить прямо в бледное лицо. Остальные не двигались. "Смотреть
противно, - сказал Ягуар. - Никакого достоинства. Холуй".

- Восемь тридцать, - говорит Гамбоа. - Осталось десять минут.
Все засопели, завозились, захлопали крышками парт. "Пойти покурить в
умывалку", - думает Альберто, подписывая работу.
И вдруг бумажный шарик падает на парту, катится сантиметра два и
останавливается у его локтя. Раньше чем взять шарик, он смотрит по сторонам.
Потом поднимает взор: лейтенант улыбается ему. "Заметил?" - думает Альберто,