"Александр Моршин, Валерий Лобачев. Азбука последнего ритуала " - читать интересную книгу автора

Толстой, - любовь.
Современники не очень понимали, что граф Толстой, известный романист,
хотел сказать своей "Исповедью". Да еще и веру он искал какую-то иную "свою"
и одновременно космическую, общечеловеческую. А четыре года спустя о том же,
о "смысле жизни - перед лицом смерти" Толстой напишет уже как прозаик,
расскажет через сочиненного им человека ("Смерть Ивана Ильича"),
приговоренного врачами к смерти, умирающего, про последние его три дня.
"С этой минуты начался тот, три дня не перестававший крик, который так
был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его...
- У! Уу! У! - кричал он на разные интонации. Он начал кричать: "не
хочу!" и так продолжал кричать на букву "у".
Все три дня, в продолжении которых для него не было времени, он
барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая
непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к
смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал,
что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что
ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в
эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее.
Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то
оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило
его.
Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавило
ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то.
С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда
думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее
направление.
"Да, все было не то, - сказал он себе, - но это ничего. Можно, можно
сделать "то". Что ж "то"?" - спросил он себя и вдруг затих.
Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время
гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все
кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала в голову гимназистика.
Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал.
В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось,
что жизнь его была не то, что надо, но что это можно еще поправить. Он
спросил себя: что же "то", и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что
руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко
его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она, с открытым ртом и с
неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него.
Ему жалко стало ее.
"Да, я мучаю их, - подумал он. - Их жалко, но им лучше будет, когда я
умру". Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. "Впрочем, зачем
же говорить, надо сделать", - подумал он. Он указал жене взглядом на сына и
сказал:
- Уведи... жалко... и тебя... - Он хотел сказать еще "прости", но
сказал "пропусти", и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная,
что поймет тот, кому надо.
И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что все
вдруг выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко
их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться
от этих страданий. "Как хорошо и как просто, - подумал он. - А боль? -