"Юрий Нагибин. Певучая душа России" - читать интересную книгу автора

приметно слабел. Быть схваченным за руку, обруганным, пристыженным и
выставленным вон, к тому же на глазах многочисленных свидетелей, было
невыносимо для моего самолюбия. "Протырка" начиналась весной, когда не нужно
раздеваться в гардеробе, где у мальчишек тоже спрашивали билеты. В антракте
многие зрители выходили на улицу покурить или просто подышать свежим
воздухом, и я просил дать мне билет с уже оторванным контролем, клятвенно
обязуясь вернуть его в вестибюле. Словно догадываясь, что у меня все в
порядке, контролерши не спрашивали билета. Но стоило раз не подстраховаться,
как меня тут же остановили. Я выкрутился, сказав, что билеты остались в
сумочке у моей "дамы". Свободные места в зрительном зале почти всегда
находились. Редко-редко приходилось взбираться на галерку, где разрешалось
смотреть спектакли стоя - иначе просто ничего не было видно, кроме потолка,
люстры и верхнего края занавеса. Но обычно мы выше первого яруса не
забирались.
В отличие от моих более решительных и бесстыжих друзей я раз за разом
слушал "Травиату" без "Застольной", "Риголетто" без "Баллады Герцога",
"Онегина" без объяснения Ленского с Ольгой; в других операх потери не были
столь велики, ибо и Берендей, и Владимир Игоревич, и Синодал
"разворачивались" не ранее второго действия. Конечно, пришло время, и я
услышал "Налейте, налейте бокалы полнее", "Та иль эта, я не разбираю", "Я
люблю вас, я люблю вас, Ольга", но тогда я уже был студентом, получавшим
стипендию и всю ее оставлявшим в кассах Большого театра. Ну, а на концерты,
которые Лемешев давал в Москве не столь часто, хотя чаще любого другого
оперного певца в довоенное время, расщедривались мои небогатые родители, уже
понявшие обреченность своего единственного сына. Так, мне посчастливилось
услышать в Колонном зале Дома союзов цикл из пяти концертов Лемешева,
включавший сто романсов П. И. Чайковского - если не ошибаюсь, все романсовое
наследие композитора. И вот тогда вспомнились высокомерные слова
Римского-Корсакова, брошенные в ответ на неосторожное сообщение одного из
приверженцев "кучкистов", что он слышал в Москве с десяток хороших романсов
Чайковского. "Неужто столько? - пожал худыми плечами Римский. - Я думал, их
куда меньше". Художественный подвиг Лемешева показал, что их неизмеримо
больше - и не просто хороших, а лучших - после глинковских - в русской
романсовой музыке. Время все ставит на свои места...
Но к романсам мы еще вернемся. У меня все-таки иная цель: показать, что
значил в моей жизни С. Я. Лемешев, явившийся лишенному слуха
двенадцатилетнему мальчишке, словно Звезда Вифлеемская, предвестником
чего-то неведомого, громадного, что, осуществившись, пересоздало ему душу. Я
испытал в жизни ряд художественных потрясений - много ли, мало ли, не берусь
судить, но все они нарезаны на моем сердце, как образ любимой на сердце
Пастернака.
Существует такая весьма распространенная точка зрения (об этом уже
говорилось), что любить оперных певцов, особенно теноров, несколько стыдно;
ну, басов куда ни шло - мужская, мол, работа, - а так надо соблюдать
известную долю иронии, признаваясь в своей стыдной слабости, сохранять, что
ли, дистанцию, чтобы не замешаться в толпу истерических девиц с
несложившейся личной судьбой, переносящих тщетные любовные грезы на
душку-тенора. Но коли ты не ощущаешь в себе истерической девицы, тайно
пробирающейся в твою мужскую суть, то не робей и смело признавайся в любви к
тенору, как ты признаешься в любви к Тинторетто, Ван-Гогу, Цветаевой,