"Мэри Рено. Персидский мальчик " - читать интересную книгу автора

нельзя было бы ввести к царице, но мое положение было повыше, чем у любой из
наложниц. К вящей радости Дария, я с готовностью признавал изысканность его
имущества. Некоторые из девушек были само совершенство, с нежным румянцем на
щеках, как на самых светлых и хрупких бутонах. Даже я мог бы мечтать о
них... Быть может, Оромедон уберег меня от великой опасности, ибо одна-две
уже вовсю строили мне глазки.
Я встретил его однажды - одетый по обыкновению ярко, он проходил по
залитому солнцем внутреннему двору, и странно было подумать, что мои одежды
ныне стоили дороже, чем его собственные. Увидев Оро-медона, я едва не
бросился к нему в объятия, но он, чуть заметно улыбаясь, покачал головой; я
знал уже достаточно придворных тонкостей, чтобы понять. Никогда не стоит
показывать, что из приготовленного для повелителя блюда повар оставил
кусочек для себя самого. А потому я вернул Оромедону улыбку и прошел
стороной.
Иногда, когда царь выбирал на ночь девушку, я лежал в своей чудесной
комнате, вдыхая ароматный воздух парка, глядя, как в моем серебряном
зеркальце отражается лунный серп, и думал: как все-таки хорошо и приятно
лежать тут одному! Люби я Дария, меня, вероятно, терзала бы сейчас
ревность, - подобные мысли немало угнетали меня, и я стыдился того, что не
ревную. Царь сделал мне немало добра, возвысил меня, возвратил мне
достоинство, подарил коня и множество вещей, от которых ломилась комната. Он
не требовал моей любви, даже не заставлял меня притворяться. Зачем же мне
забивать голову такими мыслями?
Истина была в том, что на протяжении десяти лет я был любим родителями,
любившими друг друга. Я научился думать о любви по-доброму; не получая ни
капли ее с той поры, я не привык думать о ней иначе. Теперь же я входил в
тот возраст, когда мальчики, осмеиваемые в глазах сверстников жестокими
девицами, начинают совершать первые ошибки или же, лапая в стогу
какую-нибудь потную простолюдинку, невесело размышляют: "Как, и это все?" Со
мною не могло произойти ничего подобного; любовь была только миражом
утерянного счастья, пустой фантазией.
Мое искусство не более соприкасалось с любовью, чем занятия лекаря. Я
был пригож на вид, подобно золотой лозе (пусть моя красота не столь прочна),
и всего-то умел разжечь вялый от пресыщения аппетит. Моя любовь не
растрачивалась понапрасну, а мои мысли о ней были куда невиннее фантазий
какого-нибудь выраставшего дома мальчишки. В тишине своей комнаты я шептал
неясным теням, сотканным из лунного света: "Я прекрасен? Это лишь для тебя
одного. Скажи, что любишь меня, ибо без тебя я не смогу жить". По крайней
мере, в моем случае известное утверждение, что жить без надежды нельзя,
оказалось справедливо.
В Сузах лето жаркое; это время года царь обычно проводил в своем
прохладном летнем дворце в Экба-тане, притаившейся среди холмов. Но
Александр еще не снял осаду с Тира и упрямо воздвигал мол к острову - вот
все, что я знал тогда о великом произведении осадного искусства. Говорили,
что возня с городом может ему надоесть в любой момент, и тогда он поведет
армию в глубь страны; Дарий же со своим воинст-вом не успел бы заступить
македонцам дорогу, отды-хая в далекой Экбатане. Моих собственных ушей достиг
тогда разговор двух военачальников, считавших, что царь должен остаться на
лето в Вавилоне. Один из них сказал: "Македонец не стал бы бежать от
сражения". Второй отвечал: "Что ж, от Суз до Вавилона всего неделя пути;