"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

первой топилась русская печь и стояла лежанка, во второй я увидел
прибранную двуспальную кровать, комод и стенное зеркальце. За столом сидел
техник; рукав у него был разодран и рука обнажена до плеча. Подле него со
свечой стояла его жена; она не плакала и ничего не говорила, а только
покачивала головой. Техник был немного бледен, но спокоен. Он привстал,
чтоб протянуть мне правую - здоровую - руку, и сказал отчетливым русским
языком, но с чуждым выговором:
- Молния ударила в сосну, а я был на дороге. Сосна поцарапала мне
руку, пожалуйста, посмотрите, как теперь быть.
Я поглядел на "царапину"; это был глубокий шрам, с выдернутыми кусками
мяса, кое-где висевшими на коже; кровь закапала весь стол и текла на пол. У
них не оказалось ни йода, ни ваты, ни марли, и пришлось сбегать наверх.
Пока я засветил свечку, разыскал нужные вещи и снова собрался вниз, ко мне
вбежала мокрая Дунька с обалделым лицом. Еле переводя дух, она поставила
мне на стол лампу (тоже мокрую), достала из кармана спички (тоже мокрые),
всплеснула руками и залопотала:
- Ой, чтой-то говорят: молонья техника убила!
- Вздор, Дуня! И боже вас упаси сболтнуть это барышне! - крикнул я ей
решительным голосом и побежал вниз. У больного, покуда я перевязывал ему
руку, столпилось все его семейство - жена, тесть и теща. Жена теперь
плакала, вытирая глаза кончиком шейного платочка. Теща - та самая бумажная
ведьма, которую я видел вчера, - гладила ее по спине и называла Гулей.
Тесть удовлетворился тем, что беспрерывно кашлял в ладошку, ибо причины для
поклона были исчерпаны.
- Вот и все, Филипп Филиппович, - сказал я, кончив перевязку, - только
уж работать вам с недельку не придется.
Он улыбнулся и поднял здоровую руку - вместо ответа. Он был сейчас в
разодранной блузе и в белой рубашке, не особенно чистой. Руки - в ссадинах,
с черными ногтями, в металлической, остро пахнувшей пыли. На коленях его
стареньких серых брюк были заплаты; и он, привычным жестом рабочего,
подтянул их, вставая, за подтяжки. И все-таки этот замурзанный,
заплатанный, пропахший железом и опилками рабочий был сейчас обаятелен даже
для меня. Я невольно глядел на его прямые брови, на спокойный и добрый
взгляд, на тонкий рот и острую линию подбородка - и вспоминал слова
Ястребцова о зачарованной душе. Вдоль его худых щек я заметил золотистый
пух от растущих бакенбард: на шее тоже золотились волосы. Белокурый и
спокойный, он напоминал картину нидерландского мастера. Глаза его сидели
очень глубоко, во впадинах, под прямоугольною лобною костью, и оттого
казались маленькими. Ему недоставало только трубочки, и он, словно угадав
мои мысли, здоровой рукой взял со стола трубку и раскурил ее о свечу.
Тем временем "бумажная ведьма" рылась в комоде. Она достала старый
бархатный кошелек, вынула оттуда полтинник и с важностью протянула его мне.
Я отказался от денег, собрал свои вещи и хотел было выйти, по старуха
загородила мне дорогу.
- Нет, никак нельзя без денег, пан доктор. Мы тоже не простые, мы
образованные, - начала она внушительно и даже злобно. - Когда вы полагаете,
з нами можно запросту, вы очень нас забижаете. Прошу пана не чиниться!
Она долго еще бормотала что-то про себя, шевеля когтистыми пальцами,
пока я не взял у нее деньги и не вышел. Техник проводил меня виноватой и
сконфуженной улыбкой. Я ушел к себе с неприятным предчувствием, и, когда