"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

и приготовилась меня слушать. Когда я стал рассказывать, она шевелила мне
вслед губами и время от времени прерывала меня:
- Погодите, какой старик? А что он сказал? А какая комната? Опишите,
что стояло в комнате? И правда ли, что все они живут в одной-единственной
комнате? - и т. д.
Наконец я был выпотрошен, и тогда она снова понюхала мою руку, чтобы
убедиться, не исчез ли металлический запах.
- Сергей Иванович, милый, оставьте так руку, не-е-пременно оставьте,
до завтрашнего дня!
- Как оставить, не мыть?
- Ну да, я завтра приду и еще раз понюхаю.
Терпенье мое лопнуло.
- Марья Карловна, - сказал я сухо и торжественно, - в иные минуты мне
казалось, что вы заслуживаете серьезного отношения. Мне казалось, что вы
заслуживаете величайшей деликатности. И я был так глуп, что страдал за вас.
Но...
- Но? - Она глядела на меня, прикрыв глаза рукою и прижавшись в угол
дивана, как зверек.
- Но теперь я убежден, что все это легкомысленный вздор. И,
пожалуйста, прошу вас, идите домой, чтоб Варвара Ильинишна не беспокоилась
понапрасну...
Я уже взял было мокрый дождевой плащ, с неудовольствием покосившись на
отсырелый диван, и намеревался подать его Марье Карловне, когда меня
поразила ее поза. Она отняла руку с лица и откинула голову назад. Локоны
упали со лба, и передо мною было прежнее не детское лицо, - лицо
мужественной женщины, сильное, спокойное и лишенное мягкости.
- Положите плащ на место, Сергей Иванович, и сядьте сюда на минуту, -
сказала она мне тихо.
Я положил плащ и сел.
- Мне очень вас жалко, - продолжала она, - милый вы мой мальчик, что
вы никак не успеваете заняться вашими удочками, и бабочками, и коробочками,
но что же делать? Я считала дни и часы до вашего приезда. Я воображала, что
у меня будет товарищ - нечто вроде подруги. Знаете ли вы, что у меня
никогда не было подруги?
Она говорила, перебирая пальцами кружевную оборку своего платья. Я
сидел, чувствуя раскаяние и жалость.
- А если я к вам сразу заприставала в эти дни, так это от тоски. Все
равно тут ни от кого ничего не спрячешь. Я подумала, что рано или поздно вы
разузнаете обо мне, - может быть, даже неверное или дурно истолкованное
что-нибудь, - и тогда будет еще хуже. А потому я не таюсь.
- Вам в тысячу раз хуже и тяжелее оттого, что вы не таитесь! - горячо
воскликнул я. - Подумайте, сколько лишних глаз, лишних языков, лишних
мыслей приплетаются к вашему душевному переживанию, и, может быть, это его
ухудшает или изменяет! Почему вы не удержали его про себя? Ведь даже
посторонний человек, Ястребцов, посмел вам глядеть прямо в душу. Получается
что-то нечистое. Мне противно за вас... - Я сдержался и умолк.
Она опять подняла руку, словно защищаясь.
- Это правда, и мне самой противно. Но поймите же вы и другое, Сергей
Иванович. Поймите, что мне унизительно таиться, - это, может, еще
противней! Я хочу жить, чтобы все было открыто, я хочу, чтоб у меня было