"Борис Штерн. Записки динозавра" - читать интересную книгу автора

врать.
В столице, правда, я тоже долго не задержался - в сущности, ученому
Москва нужна только для того, чтобы получить приличное образование из
первых рук, - а потом всю жизнь просидел в лесу, вот уже собрался
помирать, с пропиской не будет сложностей - место на кузьминкинском
мемориальном кладбище для меня давно "забито", а меня даже не тянет
выглянуть на опушку - за последние черт-те сколько лет я всего три раза
выползал из леса: посетил по делу Москву и слетал без дела в Ленинград и
на Чукотку. Этими сношениями с цивилизацией я сыт по горло, так что
извините, если что не так. Мне в Кузьминках лучше.
Ну и сиди в своих Кузьминках.
Я очень стар. Недавно мне исполнилось девяносто с гаком лет. Гак
большой - до ста мне рукой подать. У меня сильнейший склероз, но я еще
могу спуститься без лифта с третьего этажа и пешком пройтись по
заснеженному проспекту к редакции "Науки и мысли". Несмотря на свою
невеселую фамилию, сам себе я не кажусь человеком мрачным, хотя только что
какой-то старикашка помоложе в старомодном каракулевом пирожке испуганно
сказал: "Извините, Юрий Васильевич..." - и поспешно уступил мне дорогу.
Наверно, по утрам я пугаю людей. Наверно, со стороны я похож на
вымирающую мезозойскую рептилию, которой очень не хочется вымирать. Это
действует утренний склероз. Он у меня именно утренний - всю жизнь я
работал по ночам, и сейчас, в отличие от других стариков, мне по утрам
хочется спать, спать, спать, как школьнику. Я сплю на ходу. Утром меня не
трожь. Извинения не принимаются. Извинился - гуляй. А в том, что
незнакомый старикашка знает мое имя-отчество, нет ничего странного - меня
здесь все знают. Я известный фрукт.
Сегодня с утра ко мне от внучки прицепился мотивчик известной
песенки. Я напеваю ее, слегка изменив одно слово: "Дедушка плачет, шарик
улетел...", а мой черный списанный "ЗИМ" едет рядом со мной на такой малой
скорости, что худющие вороны, что-то там клюющие на льду, даже ленятся
взлететь, а степенно отходят, уступая нам дорогу. Наконец шофер не
выдерживает этой тягомотины, открывает дверцу и укоризненно говорит мне,
как ребенку:
- Юрий Васильевич, вам же не туда...
Эта сцена повторяется каждое утро на бис воронам - я забываю, куда
собрался идти, хотя вечером перед сном внучка вкладывает мне в нагрудный
карман "склерозную записку" с программой на день: "Дед, тебе надо сделать
то-то и то-то". Этот листок торчит из кармана, как носовой платочек, но по
утрам я забываю в него заглянуть, а к вечеру склероз отпускает, и записка
уже не нужна.
- Юрий Васильевич, вам же не туда!
Мог бы не повторять, я уже сам вспомнил, что мне не туда.
Разворачиваюсь, как корова на льду, и, стуча тростью, отправляюсь в
обратную сторону, в длительное путешествие за три квартала, в учреждение
без вывески - хорошо, что дорога туда посыпана песочком.
Павлик, мой шофер, дав по газам, тоже разворачивается и, нарушая все
правила уличного движения, продолжает сопровождать меня по левой стороне
проспекта, как по дорогам Великобритании, - персональный шофер академика
Невеселова никого здесь не боится в отличие от своего шефа. А его шеф
боится всего на свете: гололеда, сквозняков, сырой воды, громких голосов,