"Братья Стругацкие. Понедельник начинается в субботу" - читать интересную книгу автора

страдающие тысячелетним склерозом, постоянно забывали гасить за собой
свет. Впрочем, я подозреваю, что дело здесь было не только в склерозе.
Многие из них до сих пор боялись, что их ударит током. Они все еще
называли электричку чугункой.
В лаборатории сублимации между длинных столов бродила, зевая - руки в
карманы, - унылая модель вечно молодого юнца. Ее седая двухметровая борода
волочилась по полу и цеплялась за ножки стульев. На всякий случай я убрал
в шкаф стоявшую на табуретке бутыль с царской водкой и отправился к себе в
электронный зал.
Здесь стоял мой "Алдан". Я немножко полюбовался на него, какой он
компактный, красивый, таинственно поблескивающий. В институте к нам
относились по-разному. Бухгалтерия, например, встретила меня с
распростертыми объятиями, и главный бухгалтер, скупо улыбаясь, сейчас же
завалил меня томительными расчетами заработной платы и рентабельности.
Жиан Жиакомо, заведующий отделом Универсальных Превращений, вначале тоже
обрадовался, но, убедившись, что "Алдан" не способен рассчитать даже
элементарную трансформацию кубика свинца в кубик золота, охладел к моей
электронике и удостаивал нас только редкими случайными заданиями. Зато от
его подчиненного и любимого ученика Витьки Корнеева спасу не было. И
Ойра-Ойра постоянно сидел у меня на шее со своими зубодробительными
задачами из области иррациональной метаматематики. Кристобаль Хунта,
любивший во всем быть первым, взял за правило подключать по ночам машину к
своей центральной нервной системе, так что на другой день у него в голове
все время что-то явственно жужжало и щелкало, а сбитый с толку "Алдан",
вместо того чтобы считать в двоичной системе, непонятным мне образом
переходил на древнюю шестидесятиричную, да еще менял логику, начисто
отрицая принцип исключенного третьего. Федор же Симеонович Киврин
забавлялся с машиной, как ребенок с игрушкой. Он мог часами играть с ней в
чет-нечет, обучил ее японским шахматам, а чтобы было интереснее, вселил в
машину чью-то бессмертную душу - впрочем, довольно жизнерадостную и
работящую. Янус Полуэктович (не помню уже, А или У) воспользовался машиной
только один раз. Он принес с собой небольшую полупрозрачную коробочку,
которую подсоединил к "Алдану". Примерно через десять секунд работы с этой
приставкой в машине полетели все предохранители, после чего Янус
Полуэктович извинился, забрал свою коробочку и ушел.
Но, несмотря на все маленькие помехи и неприятности, несмотря на то,
что одушевленный теперь "Алдан" иногда печатал на выходе: "Думаю. Прошу не
мешать", несмотря на недостаток запасных блоков и на чувство
беспомощности, которое охватывало меня, когда требовалось произвести
логический анализ "неконгруэнтной трансгрессии в пси-поле
инкуб-преобразования", - несмотря на все это, работать здесь было
необычайно интересно, и я гордился своей очевидной нужностью. Я провел все
расчеты в работе Ойры-Ойры о механизме наследственности биполярных
гомункулусов. Я составил для Витьки Корнеева таблицы напряженности М-поля
дивана-транслятора в девятимерном магопространстве. Я вел рабочую
калькуляцию для подшефного рыбозавода. Я рассчитал схему для наиболее
экономного транспортирования эликсира Детского Смеха. Я даже сосчитал
вероятности решения пасьянсов "Большой слон", "Государственная дума" и
"Могила Наполеона" для забавников из группы пасьянсов и проделал все
квадратуры численного метода Кристобаля Хозевича, за что тот научил меня