"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

порогу прирос, пройди в горницу.
- Нет, Прокофьевна. Обещал старухе к ужину вернуться. Ждет, поди.
- Ну, какое дело! Проголодается - и перестанет ждать. Скажешь, другая
старуха на сегодня приглянулась.
Ощущение близости дочери, которая вот-вот должна появиться в дверях,
отодвинуло куда-то вглубь все тревожное и тяжелое, связанное с войной.
Подмигнув задержавшимся на пороге соседкам, она сокрушенно сказала:
- Ну, как знаешь, Михеич, силком держать не буду. А я было собиралась в
чулан сходить - пол-литровочка там у меня есть, в пятьдесят пять градусов...
Глаза старика молодо оживились.
- Ой ли? Вот разуважишь, Прокофьевна! - проговорил он так поспешно, что
Лукерья и Марфа рассмеялись. - Не пожалеешь?
- Дочку привез, праздник для меня, да еще жалеть! - ласково отозвалась
хозяйка. - Привозил бы ты ее каждый день - ну, тогда бы я, думается, ничего
не пожалела, расставила бы перед тобой бутылочки грядками...
Михеич засмеялся.
- Грядками, говоришь?.. Хе... Выдумщица ты, Прокофьевна! А я,
признаться, к этому продукту большое уважение имею. Пойду, в таком случае,
лошадь пристрою.
Он надел картуз и вышел.
В горнице девушки и Федя оживленно разговаривали об освобождении Ельни:
сегодня весь народ только и говорил об этом.
Повозившись в печке кочергой, Василиса Прокофьевна подошла к окну.
Лохматая туча расплывалась, застилая все небо. На земле перед крыльцом
волнисто шевелилась пыль, а в воздухе, точно снежинки, кружились пушистые
хлопья, слетавшие с тополей. Они залетали в окно, лепились к закоптившимся
стенам, плавали под потолком.
В сенях тонко скрипнули половицы, и в избу вошла Маня, держа в руке
ведро с парным молоком.
- На улице она, маманя... Соседки окружили... - ответила она на
вопросительный взгляд матери.
Ждать дольше не хватало сил. Василиса Прокофьевна прислонила кочергу к
шестку, одернула кофточку, поправила волосы.
- Маня, ты постой у печки-то, а я сейчас...
Во дворе Михеич и Шурка любовались конем, жевавшим овес. Старик,
посмеиваясь, что-то говорил. Увидев сбегавшую со ступенек Василису
Прокофьевну, крикнул:
- Подойди-ка сюда, Прокофьевна! - Он похлопал коня по гриве и любовно
провел ладонью по его спине. - Взглянь, как он, дьявол, ушами прядет. Огонь!
Станешь рукой гладить, а в ладонь от него ток электрический... Я это только
из Певска воротился, прихожу к себе, смотрю, конюх Семен клячонку запрягает.
"Куда?" - спрашиваю: у меня теперь насчет коней строгость - чтоб попусту не
гоняли. "В Ожерелки, - говорит, - Катерину Ивановну отвезти". Ну, раз для
Катерины Ивановны, тут, конечно, особая статья. И, конечно, от чистого
сердца категорически обругал я Семена, прямо скажу, некультурным словом.
"Дурак ты!" - говорю. Оно и соответствует: разве для Катерины Ивановны
клячонку нужно? И вывел из стойла вот этого молодца.
Михеич приподнял морду коня. Конь, вздрогнув, скосил на него выпуклые
глаза.
Старик восхищенно засмеялся.