"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

- Самолично и за вожжи сел... А мне, к слову сказать, прокатить
Катерину Ивановну не в тягость, а сплошное удовольствие. Конь же, я тебе
скажу...
- Обожди, Никита, я после тебя дослушаю. - Василиса Прокофьевна
повернулась к воротам и радостно вскрикнула: в приоткрывшейся калитке стояла
Катя в серенькой тужурке, накинутой на плечи поверх кофточки, в запыленных
хромовых сапогах.
- Вот и до тебя, мамка добралась...
Катя крепко обняла мать, и они расцеловались. У Василисы Прокофьевны
сладковато защекотала в горле. Слегка отстранившись, и, держа руки на плечах
матери, Катя внимательно смеющимися: глазами разглядывала ее морщинистое
лицо.
- Не помолодела без меня? Нет, все такая же... Когда же ты будешь,
молодеть, мамка? - Она еще раз поцеловала мать, - То со встречей, а это с
праздником.
- С каким таким праздником?
- Разве: не знаешь? Немцев под: Ельней....
- Вот ты про что! Знаю! Чтоб им мордам собачьим, на каждом месте Ельня
была. Чтобы повсюду колья осиновые над ними забить.
- Забьем. Осины у нас в лесах много. На всех "любителей" нашей земли
хватит.
- И соответствует, - подал: свой голос Михеич. - Хотя, ежели поглубже
вникнуть, для таких тварюг и осины жалко. Как-никак, все же растение.
Капиталы вот большие надо, а то бы канал такой, до Берлина, спихивать их
туда: плывите, мол, к своему Адольфу, пусть он, пес шелудивый, куда хочет
вас девает, а нам землю свою: мусорить несподручно.
Катя засмеялась.
За воротами глухо зашумели тополя, и опять вихрасто пронеслась по двору
пыль.
- Бабы-то наши, поди все жаловались, что тяжело? - запирая калитку,
спросила Василиса Прокофьевна.
- Жаловались. А разве не тяжело?
- Тяжело, дочка. Хлеба-то! За всю жизнь я такого не видала.
Жнешь-жнешь, а он вроде и не убавляется.
Оглянувшись на Михеича, устраивавшего своего коня под навесом, она тихо
сказала:
- Другим-то, Катя, я все время говорю: "выдюжим", а на сердце тревога:
ну, как не выдюжим?.. Хлеб! Ежели он в поле под снег ляжет - это ведь, сама
знаешь, для крестьянской души стыд; Да еще в такое, время. Нельзя не
выдюжить.
- Хорошая ты у меня мамка!
- Уж какая есть... - простодушно сказала Василиса Прокофьевна. - Может,
и не всем хороша, да на другое обличье не переродишься. Года, дочка, уже не
те...
Они вместе вошли на крыльцо. Из сеней выбежал Шурка и обнял Катю.
- Ждем вот, Катюша, не дождемся, когда ты к нам свою комсомолию
приведешь, - с гордостью любуясь детьми, продолжала Василиса Прокофьевна. -
Только что Лукерья да Марфа Силова об этом со мной разговор вели.
- Привела, мамка.
- Только трех?