"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

душа-то...
По небу к западу мелкими островками уплывали остатки туч. Молочная
облачность редела, и сквозь нее проступала синева, усеянная звездами.
Михеич вывел лошадь со двора. Попрощавшись с ним, Василиса Прокофьевна
заперла ворота на задвижку. Из открытой двери сеновала уже не слышалось
девичьих голосов.
- Заснули, умаялись за день. А ночь-то короткая, за минуту покажется. -
Василиса Прокофьевна, поправляя в волосах шпильку, подошла к крыльцу. - А
ты, сокол, чего же сидишь?
- Присел закурить, да, видите, ночь-то... Хорошо так после дождя! И
спать не хочется.
- После дождя вольготно, - согласилась Василиса Прокофьевна и
вздохнула. - А я, сокол, нынче тоже, пожалуй, не засну... Присмотрелась
давеча к Кате - морщинки... В двадцать два года-то, в цвет самый! Вот и не
идут они из головы... Ведь что делает вражина проклятущий! Батюшки вы мои! А
у Кати, у нее душа-то какая...
Она стояла освещенная луной, слегка ссутулившаяся, хмурая.
- Посидите, мамаша, - предложил Федя. - Расскажите что-нибудь.
- Да что ж мы будем ночь просиживать? Время-то гулевого нет теперь, -
сказала она и, медленно поднявшись по ступенькам, села с ним рядом. - Какие
рассказы теперь, голубь? Поди, у всех душа на одном остановилась: как бы
поскорее нечисть эту фашистскую с нашей земли стряхнуть... Сколько жизней
губится, сколько кровушки льется! И Катя моя - дома, а все равно как на
войне. Ей-то, может, в суматохе и не до матери, а материнское сердце, оно,
как на дрожжах, - и возит, и возит его там внутри. Зимин вызвал: говорит,
брось все и приезжай. А зачем? Ну-ка на фронт? Она ведь не откажется -
пойдет. В самое пекло пойдет.
С сеновала донеслись детский плач и сонный голос, сердито
проговоривший: "Спи! Девок разбудишь. Спи, говорят".
- Маня со своим Витькой, - сказала Василиса Прокофьевна. Она помолчала,
прислушиваясь к возне на сеновале. - Муж у нее в армии. Эта у меня свое
гнездо уже свила. Вот так, милый, и получается: под одним сердцем
выношенные, одним молоком вскормленные, а разные...
- Которая же лучше?
- Обе дочери... - уклончиво ответила Василиса Прокофьевна. - Ишь,
звезд-то сколько ныне! Кажись, никогда столько не было... Маня-то, милый,
проще, понятней, за нее я не тревожусь. А Катя... Шли мы раз с ней по улице.
Веселая была Катюша. Это в ту пору, когда лен у них в Залесском выправился,
желтеть перестал... Идем, я и говорю ей: "Вот, мол, и наша деревушка
молодеть начинает - чистится, топорами постукивает. Относила старое платье,
новое примеряет". Посмотрела она на меня и засмеялась: "Что ты, мамка, какое
же это новое! Пока на старое заплатки кладем. А вот подожди, - говорит, -
скоро разбогатеем как следует и тогда уж взаправду в новое платье обрядимся.
Улицы сделаем прямые да широкие, как в городах; дома-то, - говорит, -
поставим для всех просторные, светлые, с садочками. По такой улице, слышь,
пойдешь - душа сама песню запросит". А у дворов кучами мусор лежал - навоз,
стружки. Показывает она на эти кучи и говорит: "Вот здесь, мамка, цветы
будут". А ведь и правда, родной; чуешь, как цветами пахнет? Шел вечером-то,
поди, видел - под каждым окном цветы: и георгины и розы. Ну ладно. Пришли
это мы с ней домой и сели, вот как с тобой сейчас, на эту ступеньку. Обняла