"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

Прокофьевна хотела было остановить ее и расспросить, но услышала протяжный
окрик: "Ма-ма-а-ня!" - и заспешила к дому.
У ворот ее поджидала старшая дочь.
- Я через час уезжаю, маманя.
- Как это уезжаешь? Куда?
- В Большие Дрогали.
Луща семечки, Маня рассказала, что Катя оставляет на ожерелковских
полях только косцов и подсобную силу для комбайнов, а остальные едут в
Большие Дрогали и в Красное Полесье. В Дрогали бригадиром едет она, а в
Красное Полесье Филипп посылает. Марфу.
- А с Витькой как же? - хмуро спросила Василиса Прокофьевна.
- С детьми пионеры будут нянчиться.
- С детьми ладно, так. А скот?
- Катя говорит, и за скотом присмотрят: накормят, выдоят, - все, что
полагается.
- Ну что ж!.. А сколько комбайнов-то у нас будет?
- Четыре.
Василиса Прокофьевна улыбнулась. Ей было приятно, что всю эту ночную
жизнь пробудила ее дочь.
- Там Катя-то? - спросила она, указывая в сторону сельсовета.
- Там. С колхозами по телефону разговаривает. Сейчас придет.
- Сама сказала, что придет?
- Сама.
Проводив Маню, Василиса Прокофьевна прилегла в горнице на кровать, и
сон тотчас же смежил ей веки. Но спала чутко: слышала, как шумели на улице
односельчане, уходившие работать в другие села. Услышав шаги на крыльце,
быстро поднялась.
Катя вошла веселая.
- Ох, мамка, есть хочу, как сто волков.
- Все готово, дочка. Поди, не остыло. Печка-то жарко топлена.
Катя стащила с себя тужурку и смотрела, куда бы положить ее.
- Да вот на укладку. - Мать взяла тужурку. - А ты никак занедужила? -
вырвалось у нее с тревогой. И во время косьбы и когда сидела на краю
пшеничного поля она не смогла рассмотреть лицо дочери, а оно было в красных
пятнах, глаза воспаленные.
- Пустяки, мамка. Грипп, наверное... - Она ласково привлекла к себе
мать. - Какая ты у меня...
Василиса Прокофьевна не сдержала улыбки:
- Колхозница, как все. Какой же мне еще быть!
- Я о другом... о себе... Дура я у тебя... Нет, еще хуже! Ведь что в
голову взбрело? В родном народе усомниться!
Судя по голосу, она по-настоящему злилась на себя, а в глазах злости не
было - они смеялись, радовались.
Ничего не понимая, но чувствуя, как радостное волнение дочери
передается и ей, Василиса Прокофьевна выжидательно молчала.
Катя крепко поцеловала ее.
- Вернулись, мамка, беженцы-то!
- Да ну?
- Вот те и ну! Забралась на крышу, смотрю - в кустах повозки двигаются,
двигаются, как река.