"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

- О Кате все думаю, Филипп, ну-ка в Певеке уже немцы? Слышь, палят?
- Не должно им в Певске быть, - неуверевно проговорил Филипп. - Ведь
они отсюда идут, а Певск - там.
"Постарела она за эти дни", - заметил он.
- А я к тебе за тем, Прокофьевна, о чем утром говорили.
- В беженцы уйти? - хмуро спросила она и покачала головой. - Нет,
Филипп, счастливого пути да здоровья! Вы с Марфой люди молодые - как
саженцы, и на другой земле корни пустите, а я стара. На той земле, которую
потом своим посолила, только и держаться мне и умереть здесь.
- Насчет корней-то вроде и неправильно, Прокофьевна. Зачем нам
прирастать в других местах? Отгонят немца - и опять вернемся.
- Нигде человеку вольным не быть, ежели знает он, что родная его земля
в неволю попала.
Помолчав, она чуть слышно проговорила:
- И с Катей не знаю как... Уехать? А вдруг здесь пригожусь ей...
- Так-то оно так... Но оставаться нам с тобой нельзя: или в партизаны,
или в тыл. А в партизаны... - Он раздраженно щелкнул застежкой протеза. -
Заикнулся я об этом Зимину, а он и слушать не хочет.
- Конечно, тебе ехать надо, и скорее. Зря мешкаешь.
- А тебе? У меня, Прокофьевна, из мыслей не выходит: случится
что-нибудь с тобой, после войны повстречаюсь с Катериной Ивановной, как я в
глаза ей гляну? Скажет, сам уехал, а мою мать немцам оставил. Тебя, скажет,
народ председателем выбрал, а ты, как опасность подошла, о своей шкуре
только подумал.
- Да будет тебе, Филипп! - возмутилась Василиса Прокофьевна. - Никто
про тебя такое не скажет, а Катя и подавно. Что, она тебя не знает? А со
мной чего же? Уж что со всем народом случится, то и со мной.
"Нет, крепости в ней еще много. Какая дочь - такая и она; на чем
порешили - баста, не сдвинешь с места", - подумал Филипп.
- Народ-то народом, - проговорил он, как бы соглашаясь. - Только,
Прокофьевна, надо понять - тебе на соседей оглядываться не приходится. У
соседей такой дочери, как у тебя, нет. Их, может, ограбят до нитки, тем и
обойдется, а про тебя если вызнают, так...
Из ворот выбежала Маня, прижимая к бокам двух визжавших поросят.
Передала их матери и побежала обратно.
- Обо всем думала, Филипп, - сказала Василиса Прокофьевна. - Вот это, -
она указала на телегу, тесно нагруженную мешками, узлами, ящиками, - увезу,
упрячу в лес, чтобы басурманам не досталось... Может, и пропадет все...
Пусть! Но никто после моей смерти не скажет, что тетка Василиса всю жизнь
рук не покладала, чтобы на старости лет немца откормить. Все вывезу - пусть
голые стены гложут. Да и стен не пожалею: сожгу... Пусть на золе да на
головешках спят. Пусть!..
Она так разволновалась, что вся дрожала, а последние слова вырвались у
нее криком.
Филипп стоял сумрачный. Василиса Прокофьевна, может, и права, что не
хочет стать беженкой. Нет, не стара она, и сил еще хватит у нее, чтобы при
случае постоять за себя и за край родной. Конечно, очень тяжело покидать
родные места, но что станешь делать здесь с этой ногой? Другим помехой быть.
А там, в тылу, найдут место, где он опять будет работать с утра до поздней
ночи.