"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

повизгивание, и черная морда Шарика ткнулась в его ноги.


Глава двадцатая

К полуночи ветер сдернул с неба полог мутной облачности, и оно холодно
засветилось звездами.
Некоторые ожерелковцы стояли на крышах домов и молчаливо смотрели на
дорогу, по которой уходили за Волгу последние красноармейские части. Орудия
грохотали близко со всех сторон.
В половине двенадцатого два шальных снаряда залетели в деревню. Один
разорвался в саду Лобовых, с корнями выдрав два тополя, второй упал на крышу
сельсовета, и дом запылал языкастым костром. Улица была пустынна, и лишь у
распахнутых ворот двора Силовых стояла лошадь, запряженная в телегу, доверху
нагруженную домашним скарбом. Розоватые отсветы горящего сельсовета ложились
на вещи. Лошадь испуганно поводила ушами и тихо ржала.
- Васютка-а! Ва-аська-а!.. - приглушенно доносился с задворок голос
Филиппа.
Маня и Шурка еще не вернулись из леса. Василиса Прокофьевна стояла под
окнами своего дома и утешала плачущую Марфу.
- Васютка-а!..
- Не откликается... - прошептала Марфа. Она беспомощно взглянула на
Василису Прокофьевну и, пошатываясь, пошла к своему двору.
Тяжело ухала снарядами ночь. Взвивающиеся, ракеты слепили глаза. Из-за
угла дома Лобовых выбежали три красноармейца, один из них оглянулся:
- Не мешкайте, мамаша!
Василиса Прокофьевна почувствовала, как все ее мышцы размякли и
отяжелели. Обогнув Марфу, красноармейцы оглядели улицу и свернули на луг.
Волгина прижала руку к груди: сердце давила тупая боль. Оно билось
часто, останавливалось, потом начинало колотиться еще чаще, точно стремясь
наверстать упущенное время. Отдышавшись, она прошла в сени. Дверь в избу
была открыта. На грязном, замусоренном полу лежали полосы лунного света.
Держась за косяк двери, Василиса Прокофьевна перешагнула порог. Вот она и
одна в пустой избе... Стены дрожали от далеких взрывов. Василиса Прокофьевна
отцепила от косяка пальцы, и руки опустились вдоль тела, тяжелые, ненужные.
В первый раз за всю долгую трудовую жизнь они были такими ненужными.
- Не пришла... - прошептала она.
К горлу подступили слезы. Сколько раз за сегодняшний день они горячо
перехватывали дыхание, но она находила в себе силы держать глаза сухими.
Ради детей! И не только ради детей - гордость не давала просочиться слезам:
вокруг были люди. Сердце рвалось на куски, но она не кричала, не плакала.
Никто из соседей не скажет, что она, мать секретаря райкома комсомола, вела
себя в этот день, как последняя баба. А теперь можно, - теперь никто не
увидит.
Василиса Прокофьевна шагнула к постели и, уткнув лицо в подушку,
заплакала сначала тихо, потом во весь голос, тоскливо, с болью.
"У других нет такой дочери, как у тебя", - вспомнила она слова Филиппа
и задрожала еще сильнее.
- Нет... Нет такой у других. И у меня больше нет!.. - выкрикнула сквозь
рыдания и умолкла, прислушиваясь: что-то случилось. Она не сразу поняла, что