"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

меня. Впрочем, есть, кажется, один готовый анекдот...

...Однажды, в пятилетку Второго Храма, к нам пришёл сантехник из жека -
это такой Хомо, который должен был устранять неполадки империи зла в области
канализации. Так я про него и думала, но минуло мне к этому дню уже тридцать
годков, и я слышала от других взрослых, что сантехнику нужно на прощанье...
налить. Вяло копошились нежизнеспособные мысли о бренном: "Налить...
жидкость... два пишем, три в уме..." - багровела и пульсировала,
перенапрягаясь, височная жилка... Сантехник изумлённо попятился, увидев
счастливую поселянку, входящую в метровый клозет с изящным подносиком в
японских золотых рыбках и хрустальной рюмочкой. Хомо из жека автоматически
сообразил рукой, мгновенно опрокинув налитое в ротовое отверстие, а потом
страшно перекосившись, бросился мимо - в дверь, и исчез из моей жизни
навсегда, оставив свою сумку с инструментами. Потом я узнала, что, не
разбираясь в мужниных погребах, налила настой чистого спирта на горьком
перце...

Должно быть, кому-то этот анекдот может показаться смешным. Мне даже
послышался тогда чей-то хохот. Возможно, это был звёздный час моей ипостаси
кушать подано - лебединая проекция моей космической роли... и сгинувший без
вещей работник жека кубарем ввалился на тот свет - прямо в залу, где
закусывают амброзией благодушно аплодирующие профи.

****

По осени маленькие энчане поджигали беспомощно высохшие травы, отдавшие
свой сок зёрнам в хитроумных колыбелях, которые должны были спасать, но не
спасали... Чернели, обугливаясь, распахнутые ладони склонов нашей балки.
Живьём сгорали беременные травы, хранящие слово с четвёртого дня творения и
пепел стучался в слепые окна многоэтажек. Я плакала и цеплялась за мужа.
Горячо и бессвязно молила его совершить шаг... - вон из предающего бытия -
довериться полёту... вместе. А он мрачнел, замыкаясь всё больше, изнуряя
себя работой на своём деградирующем заводе. Приходил всё позже, пропадал. В
ванной комнате висела его старая оранжевая футболка, и маленький А.
мечтательно сказал однажды: "Когда я смотрю на эту футболку, мне кажется,
что это папа висит, и мне становится хорошо на душе."

Мы перестали слышать и понимать друг друга... без посредников. Лишь
отражаясь в одних и тех же зеркалах, могли видеть себя вместе: в потоке
второго концерта Рахманинова, на улицах фолкнеровского городка - только бы
не потеряться навсегда в безумном мире, сжигающем свои травы...

Тогда, в начале восьмидесятых, я стала делать свой фильм. Время
дармовых иллюзий прошло, и я принялась создавать свои - из тела своего, из
голоса и рук, из мыслей и душевного недуга... стала Шехерезадой, чувствуя,
что жива, пока нравятся мои новые сказки. А не жить мне было нельзя: не
быть..."в ответе за тех, кого приручила"... По вечерам приходила к мальчикам
в ситцевом сари с пятнышком на лбу, рассказывала сказки и... прощалось на
этот раз. Я говорила "мотор, снимаем" и ответственность за всё происходящее,
снималась с меня: какая-то женщина с огромными сумками торпедировала