"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

По причине явной профнепригодности мне дали чёрную работу - толстые
пыльные папки, которые я должна была листать и отмечать: то есть листнула -
пометила и так далее. Я должна была создавать присутствие, движение и звуки,
убеждающие ходоков в их ничтожности перед нашей всесоюзной миссией.
Сплочённый коллектив ВНИИ мутировал на моих глазах. Мерещилась группа СС,
загоняющая командировочных в газовые камеры и подглядывающая в глазок. Я
листала всё хуже, пока не отправили меня в ссылку - разнорабочей на
долгострой при институте - многоэтажный бетонный скелет, в котором, для
придания ему признаков жизни, копошились парочка тянущих срок "химиков", да
пяток ссыльных инженеров. К моему счастью, место это было близко от дома. Я
могла продефилировать - туда-сюда - с парочкой кирпичей в руках, покрутиться
у месилки с бетоном, а затем, огородами, домой - к хозяйству и беспризорным
детям. За свободу платила своей бригаде домашними бутербродами, и так
протянула еще пару месяцев недоразумения своей жизни.

Всё рушилось, распадалось, и я чувствовала, что нечто злое происходит
со мной и миром, догадывалась, что нету, и не было не только Мухи-цокотухи,
но и берёзовых ситцев, докторов Айболитов, лихих зимних троек - вовсе
нету... или только для меня? Вокруг всё враждебно и ненадёжно - всем? - или
только мне? Зачем... живём так... странно... никчемно... нездорово? Мир был
похож на собаку Павлова, которая выделяет желудочный сок по звонку. Люди с
отвращением шли на постылую работу, ждали звонка, а затем с тоской
возвращались домой - к неразрешимым семейным проблемам. Жизнь была лишена
смысла, живого наполнения, внутренней силы и держалась на ритме: звонках,
обрывках оптимистических песен, бое курантов, тиканье часов. Я всё чаще
выпадала из ритма, все вокруг казалось мне фальшивым, и я сама несла чушь,
чувствовала это и страдала.

В ту весну в Литературной газете появилась статья знаменитого режиссёра
об экономике в театре, и я, прочитав, прошептала: "Это революция". Скоро
взорвался реактор Чернобыля. В список дефицита прибавился йод. Фильм больше
не снимался, макулатура не сдавалась, и даже святое святых каждой советской
женщины тоже не вдохновляло - не консервировалось! (Кто не знает, это -
занятие каждой порядочной советской семьи: летом и осенью превращать свою
квартиру в небольшой консервный цех и проводить в нем вечера и выходные
дни.)

Я стремительно теряла порядочность. Трудовая книжка пухла от записей.
Работники отделов кадров суровели, и меня начали гипнотизировать развешенные
на тамошних стенах плакаты с изображением противных крылатых человечков с
подписями "Позор летунам". Я понимала, что это, и вправду, обо мне и
радовалась, что хотя бы никто не знает о ночных полётах. Мои претензии к
работе формулировались, как мне казалось, всё проще: "Немного здравого
смысла и чтобы начальник - не хам" Но, разумеется, я ошибалась принципиально
и желала нечто, чего не было в советской природе. Я всё ещё верила, что мне
просто не везёт - невезуха такая обвальная. Ведь я... такая хорошая, в
общем-то: сообразительная, исполнительная, вежливая - просто недоразумение
какое-то: о-хо-хо, грехи наши... Я безнадежно выпадала из сплочённых рядов,
пока не занесло меня в последнюю по списку тамошнюю иллюзию, за которую