"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

Избавиться от мыслей я пытаюсь сонетом. Вернуться в сад, без знанья
добра и зла - об этом все мысли. Замкнулся круг - и вечной чередой движенье
лиц, рук...

Пэтэушники официально обретались на дне системы советского образования.
Но в иных системах, например, в солнечной, занимали иное место - под
солнцем - и мне каким-то мистическим образом удавалось быть...
относительно - понимаете? Я в упор не видела советской башни вместе с её
сияющей вершиной. А люди... казались мне людьми, словно и не карабкались
вверх вопреки земному притяжению. И Марк Крысобой... тоже... казался мне
добрым человеком. Идея равенства тогда трансформировалась в моём сознании
буквально - на уровне "сравнительного образа". Любого Хомо я сравнивала с
собой и Таней Лариной, и, обращаясь к среднеарифметическому в ожидании
взаимности, мастерила бутафорские диалоги...

Заметьте, как независимы от прилагательных некоторые существительные -
такие, как земля, дерево, дом, человек. Эти слова хранят изначальные
сущности и своей мелодией, начертанием, неожиданными однокоренными связями
молят об осознании заключенных в них смыслах. "Училище" звучит, как
"чистилище" - воплощёние идеи принуждения. Теперь, спустя годы неполучения
зарплаты, выпускники училищ продолжают отлынивать от жизни. Они прячутся по
шахтам и стоят на панелях, настойчиво отдаваясь произволу. Главной наукой в
училище было преодоление природного отвращения к насилию. Тамошний
преподавательский состав мастерски прочищал мозги и вытряхивал души,
разделывая литературу на сравнительные образы, а историю - на пятилетки.

У меня обманчивая внешность божьего одуванчика. На базаре торговки
уверенно кладут мне на весы самые скверные картошки - быстро-быстро. И не
сразу замечают, что и я так же - быстро-быстро - выкладываю их обратно и
заменяю хорошими. В результате этого стремительного блица уношу домой два
кило вполне съедобного компромисса. Но училище - место, где компромисс не
возможен, и спаси боже от длительных партий - в затяжном обмороке душа
гибнет, бросая своё тело на произвол чьих-то пошлых башен, и возникает
системная плоть, воспроизводящая саму себя. Не знаю, кому на Руси жить
хорошо? Может быть, жителям Арбата, в лирических переулках которого не
пропадали по одиночке больше чем поэты - чего уж больше? Арбат - рай,
Евангелие - от Воланда, партия - честь и совесть, социализм... с
человеческим лицом? Думаю, что тот, у кого всё это укладывается в его башню,
определённо пребывает в аду, где на кругах - круговая порука и вечный приют
для любителей дармовой выпивки из сообщающихся сосудов. А прочие - у кого
всё рушится к чёрту и нет своей комнаты, пропадать или спасаться приходится
по-одиночке...

В училище попадали, в основном, наследственные двоечники по
чистописанию - главному критерию всеобщей порядочности. Это были молодые
Хомо, пребывающие в хронической, вялотекущей разрухе. Если бы каждого из них
можно было вовремя прислонить к тёплой стенке на Нью-Йоркском авеню и
подключить к искусственному сообщающемуся сосуду, то вышло бы вполне
симпатичное Хомо-безвредное. Но в забытом Арбатом Энске пэтэушники были
смертельно больны врождённым рабством. Им нечего было терять, кроме иллюзии