"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

Но главные минуты у каждого свои, и они причудливо вплетены в узор
бесконечной сложности, похожий на рисунок судьбы, что на ладони. Моя минута
напоминает о себе болью вот уже пятый год. Мой календарь отмерен наперёд -
шесть лет. Шесть лет моей жизни расчленены на минуты несвободы от времени,
зависимости от чужих календарей, когда мысль не спасает, а только уточняет
мою вину, и комната с окошком в сад становится ловушкой.

Три года отслужил в армии старший сын и, вот, три года - младший. Я
должна была не допустить, но не сумела. Тогда, осенью, А. взял за ручки
пластиковый пакет с зубной щёткой и, неуверенно улыбаясь, спустился по
лестнице, а я вышла на балкон. Внутри было отчаянно пусто, как будто больше
нечего было терять, и уже случилось всё, что не смела осмыслить. Сын вышел
из подъезда и оглянулся - близорукая мягкая улыбка, пожал плечами... Что я
сделала, господи, неужели это со мной? Как не домыслила? Ведь,
предупреждали: "принесите, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином
скушаю. Бедные, бедные звери воют, рыдают, ревут, в каждой берлоге и каждой
пещере злого обжору клянут. Да и какая же мать согласится отдать своего
дорогого ребёнка... "

Потом он позвонил, и голос был весёлый: "Меня взяли в Голани - это
очень хорошо, мама" - "Это очень хорошо - повторяла я - взяли в Голани". А
потом позвонил: "Всё хорошо, мама... но... нет свободных минут...". - "Нет
свободных минут..." - повторила я - "совсем нет?" - "Совсем" - голос был
моего сына, но звучал, как на пластинке, поставленной на другие обороты -
так звучит потерянность во времени - со своим днём рождения, своим Новым
годом и плюшевым подарком под ёлкой...

Я перестала плакать. Это случилось со мной - со мной, и мне нужно жить
три и три года, опять научиться верить и надеться... как будто и не одна я
вовсе - во всей вселенной... И я начала новый календарь - от потерянной
минуты.

Сынок, я подожду тебя ещё три года. Виноват в моей ты жизни... Я не
смею уйти - тебя молитв своих лишить. Но как тревожно мне. Леплю обманы:
божков лукаво-миловидных - их на заре леплю, чтоб в полдень разбить и в
острых черепках блуждать до первых снов... И снова день, и утро тороплюсь
скрипичной переполнить суетою, аккордами далёкого рояля - сильнее, шире,
чтобы хоть на миг задеть во мне за то, еще живое, что для тебя любовь
хранит...

В субботу я выходила на балкон и смотрела в далёкую точку пересечения
дороги и неба, из которой мог возникнуть мой сын. С каждым часом боль была
все сильней. Во что наливается душевная боль? Кажется, полным-полно, уже
пролилось в пальцы и они тяжелы и непослушны. Но всё мало, и волны
захлёстывают сознание и мерещатся ужасы всех катастроф. Забыто слово - то,
что было в начале. И я молюсь свирепому идолу, пожирающему детей, торгуюсь с
ним, лгу, угрожаю и ненавижу - отчаянно, безумно, зло. И где-то, должно
быть, на моей заброшенной планете, в пустыне рождается смерч, и острая
жаркая пыль вонзается в небеса как нож вендетты. Кто знает, чем обернулось
миру молчание Марии у ног распятого сына... Не знаете? Скверно, господа -