"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

увы, по иным тропам, и редко появлялся в семейном обозе.

В те годы я снимала фильм "Белый клык", по сценарию любимого
одноименного романа Джек Лондона, где играла роль матери-волчицы, но в
травоядном варианте, и без драк с росомахами. Я знала родной лес и ответ на
святой вопрос "Что дают?", поставленный в очередь после "Что делать?" и "Кто
виноват?"

...Если в маленький молочный магазин в тупичке прийти за десять минут
до открытия, то будешь в начале очереди, и можно взять две бутылки молока по
двадцать две копейки, успеть вовремя пройти мимо Серёни к своему кульману и
выставить сумку за окно. В обед надо по звонку сорваться в галоп, потому что
след взят на крупную дичь. Три остановки с площади Металлургов до улицы
Сталеваров - и я в диетической столовой за пару минут до появления толпы
обалдевших от трудовой вахты работяг. Кладу на поднос пять стаканов сметаны
и пять тарелок творога, чувствуя себя прожорливой гадиной. Вообще, это
запрещено: вам тут не магазин, поэтому в моём фильме возникает шпионская
мелодия, и под неё я, как радистка в немецком тылу, умело собираю содержимое
тарелок в одну банку, стаканов - в другую. Закрываю банки пластиковыми
крышками, укладываю в сумку и... сверхзадача текущего дня выполнена, музыка
становится сладкой, и я умильно поглядываю в будущее. Много ли надо
стремительно вымирающим от врождённого альтруизма российским женщинам...

Вторую половину дня я карабкаюсь по своему двухформатному чертежу в
приподнятом настроении, принимая поздравления от Мушки, Фаины, Пушкина и
даже наш гов.Серёня кажется мне неплохим малым.

А по пути домой... я не выдержала... - не сумела, не смогла - упала,
растянувшись на три километра Советского проспекта, в сумке хрустнуло,
хлынуло молоко... было темно и пустынно. Я лежала, пожалуй, даже вальяжно,
как на диване, когда несут чашечку кофе - вставать было не охота и ни к
чему, хотелось спать и видеть диетические сны. Подъём означал бы признание
данности того, что лежу в грязи, среди осколков разбитой сверхзадачи, что
охотничье счастье изменило, голодные щенки остались без молока, гов.Серёня -
вовсе не добрый малый и надежды на божественный тенор Джильи нет...

Пятнистая луна рассеянно листала мятые облака; новостройку окраины
Энска тревожил волчий вой: горько рыдала провинциальная душа, оплакивая свою
жизнь, жизнь своих детей и невозможность выбраться из Евразийского зверинца.
Я поднималась, плача, сморкаясь, отряхиваясь, и луна, свалившись мне под
ноги, близоруко таращилась в разбитом пенсне замёрзших луж.

Синеет мутный снег, и первые приметы весны неверны: ветер тучи
февральские не гонит - низко стелет. Всё чаще грезится горячая тропинка,
бегущая в звенящем летнем зное и серых валунов тела живые, пропитанные
чистым сильным жаром. Кузнечики, как брызги из-под ног, на миг, притихнув, в
воздухе исчезнут, чтобы опять наполнить небо звоном. Дорожкой той, бегущей
по дну балки, я летом прошлым шла, и сыновья, коричневыми спинками мелькая,
в траве возились: толстый чёрный жук был ими в плен захвачен... И тогда, мне
вдруг пригрезилось, как холодно и пусто в февральских лужах небо отразится в