"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

далёкий зимний день.

В песочных часах начала восьмидесятых заживо засыпались все расточки
сознания, и холм над братской могилой догадок и прозрений рос с неотвратимой
закономерностью. Это неправда, что рукописи не горят - куда они денутся...
от высоких градусов по Цельсию... Отлично горят, особенно, когда идут на
растопку жертвенников. Моя рукопись горела синим пламенем, тлел,
обугливаясь, баобаб и то, что теперь я пишу эти строчки и говорю "моя
книга", вовсе не значит "хеппи энд" несгораемой рукописи. Дудки, господа -
добро не победило зло в моём неперсидском королевстве...

Это неправда, что поэт должен страдать. Может, кому и приятна эта
странная идея, но, поверьте, и поэт любит сосиску и будку с видом на
необитаемость, и тогда он мыслит точно и не тащит читателя в ад своего
внутриутробного неустройства. Хомо разумный, способный осознавать
информацию, должен устроить себя - свою свободу от сосисок, будок, плохо
заточенных компьютеров и только тогда позволить себе пробу пера; но в полном
одиночестве, используя себя в качестве подопытного. Вот, написал,
попробовал... выжил, как будто... Мысль необходимо приготавливать до
готовности и подавать в аккуратной упаковке. И не нужно беспокоиться, что не
прочтут - нужно беспокоиться, что прочтут и скажут: "Истина".

Пророчество невыносимо. Может каждый из правды вырвать клок и, как
палач, толпе представить тусклые глаза гармонии умершей...

Читала где-то, что у Пикассо спросили, не боится ли он, что его
творчество не понятно большинству. И он ответил, что его творение войдёт в
дома людей новой формой унитаза, и с него довольно. Думаю, что если творец
сам не готов к утилитарной судьбе своего творения, то станет его жертвой.
Мастер, своими руками отнёсший книгу товарищам писателям, был обречён - без
Воланда... Но, знаете ли, для всех... в вечном приюте и прочих заграницах
мест нет, и читателей просят не беспокоиться о надежде, что умирает
последней - она и так всех переживёт.

Не принимаю жертв, себе не льщу, что жертвовать способна. Так, порочна
сама мысль о жертвоприношении, о том, что могу жить чужими страданиями или
принять муку ради иных... Трагичен врождённый порок альтруизма, сжигающий
рукописи целыми библиотеками. Каюсь, в том, что случилось со мной в Энске,
не было скрытой красоты и тайного смысла. Была увлёкшая меня трагедия
провинциального зверинца, а прекрасные острова смысла возникали вопреки -
когда спасалась, воскресая сама, и таяли, когда спасалась в чужих
воскресениях...

Однажды гуляла вместе с моими маленькими детьми. Была золотая осень, и
в пустом парке горели клёны. Мы стояли под королевской короной красного
золота, сквозь узоры сияло синее небо, и я, взволнованная красотой, сказала
своим мальчикам: "Смотрите - это Бог". И они верили мне. А потом, я говорила
им, приводя к реке: "Смотрите, это - Бог!" - и они ещё верили. А потом я
повезла их в Москву, но они уже не поверили в мою Красную площадь... в мои
слова. Я не лгала - я не знала: "моя беда - не вина, что я наивности