"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

образчик", но... на всех наивных мастеров Воландов не напасёшься, и дети
перестали верить и слышать меня, а я испугалась - страх вошёл в любовь, мы
теряли друг друга, не умея остановиться.

А Пьер... Грустная семитская физиономия превращалась в трагическую
маску. Должно быть, "физики" как-то слишком цельны без "лириков" - слишком
"в себе" относительно бренной жизни, заполненной гороховыми концентратами и
текущей инсталляцией. И теория относительности возникла у них, как поправка
к законам... для лириков. Мол, мы-то знаем, доктор, как и с каким ускорением
падает тело, но для лириков... если они так беспокойны в полнолуние... У
Пьеро были одни летние штаны - рыжего вельвета и две рубашки в тон:
оранжевая и жёлтая. Семитское лицо крупной рысью носилось в передовых
отрядах специалистов по вооружению Империи Зла.

Однажды моя сотрудница Валя - из тех, про которых говорят добрая баба,
услышав про мои сетования (не без тайного кокетства) о муже, на котором
держится свет сияющих вершин, сказала неожиданно злым голосом: "Из-за таких
мы и мучаемся, пропади они все..."

Я задохнулась от святотатства. Как? Герой труда, победитель
социалистического соревнования. Конечно, у самой-то Вальки её мужик где-то
на Севере гоняется за длинным рублём: вон, напялила на безразмерный зад
джинсы в три зарплаты... Прости меня, дуру, Добрая Баба Валя. Ты и твои
американские джинсы были правы против нас - физиков и лириков - белых и
рыжих клоунов на провинциальных сценах абсурда.

Недавно прочла в израильской русскоязычной газете предложение читателя
платить пенсию здесь, в Израиле, в зависимости от выслуги лет в СССР. А?
Уловили ситуацию? Будь я Азазелло... издала бы поправку к закону о пенсиях в
обратной зависимости, ввиду того, что стаж работы в Империи антисемитизма
является государственным преступлением против Израиля. Но я не Азазелло, и
вообще... мне пенсия не положена... как летуну.

Острова самодостаточности растворялись в первобытном тумане...

"Черное тело ночи сырой втиснуться хочет в окно. Доверчиво сонный
кораблик скользит, наше храня тепло. Проснулся мужчина, распутав все сны в
предчувствии близком утра. В лице отрешенно спутались тени - неслышная спит
жена. Он скажет: "Бедняжка, проснись, ничего, скоро придёт весна, камни
нагреются, и под ногами будет твоими трава..."

- писала я, а потом говорила мужу: "Знаешь, я пойду работать
проводником в вагоне... Знаешь, это чудесная мысль. Я устроюсь в поезд
Москва - Энск и буду привозить вам апельсины. А в своём вагоне устрою всё
так хорошо: чисто, уютно, вежливо, чтобы все были счастливы. И ещё можно
дополнительный заработок... я уже придумала. Если колбасу...
докторскую..." - и тормозила, спотыкаясь об ужас в его глазах. Он увидел
меня тогда - поймал в свой дальнозоркий фокус, нацеленный на сверкающие
вершины, может быть, впервые за много лет. Увидел, что я - не солнечный
зайчик, не домашняя экспозиция коммунизма, а близкая к отчаянью, бесконечно