"Ян Чжу. Чжуанцзы " - читать интересную книгу автора

Ведь небо все покрывает, а земля все поддерживает. Разве ждал от [вас],
учитель, такого приема?
- [Я], Цю, был невежлив, - извинился Конфуций. - Дозвольте рассказать
[вам], чему [я] научился. Почему же вы не входите?
[Но] Беспалый ушел.
- Старайтесь, ученики, - сказал Конфуций. - Если [даже] Беспалый,
изувеченный в наказание, еще стремится к учению, чтобы возместить содеянное
в прошлом зло, тем более [должен стремиться] тот, чья добродетель в целости.
Беспалый же поведал [обо всем] Лаоцзы:
- Конфуций еще не сумел стать настоящим человеком. Почему он без конца
тебе подражает? Он стремится прославиться как [человек] удивительный и
чудесный. [Ему] неведомо, что для настоящего человека это лишь путы,
[связывающие] по рукам и по ногам.
- Нельзя ли освободить его от этих пут? - спросил Лаоцзы. - Почему бы
не показать ему прямо единство жизни и смерти, возможного и невозможного?
- Как его освободишь? Ведь [это] кара, [наложенная] на него природой.
Луский царь Айгун и спросил Конфуция;
- Что за человек безобразный вэец, которого звали Жалкий Горбун То?
{12}. Мужчины, которым приходилось с ним вместе жить, [так к нему]
привязывались, что не могли уйти. Увидя его, девушки просили родителей:
"Лучше отдайте ему в наложницы, чем другому в жены". [Их] не пугало, что
[наложниц] у него было уже больше десятка. Никто не слыхал, чтобы он
запевал - всегда лишь вторил. Он не стоял на престоле, не мог спасать от
смерти; не получал жалованья, не мог насыщать голодных; своим же безобразием
пугал всю Поднебесную. Он лишь вторил, никогда не запевая, [слава] его
познаний не выходила за пределы округи, и все же к нему стремились и мужчины
и женщины - он был, наверно, выдающимся человеком! [Я], единственный {13},
призвал его и увидел, что безобразием [он] воистину пугает всю Поднебесную.
[Но] не прожил он у [меня], единственного, и одной луны, а [я],
единственный, [уже] привязался к нему. Не прошло и года, а [я],
единственный, стал ему доверять. В царстве не было [тогда] ведающего
закланием жертвенного скота, и [я], единственный, [хотел] назначить его, а
он опечалился. Позже согласился, но с такими колебаниями, будто отказывался.
[Мне], единственному, стало досадно, но в конце концов [я] ему вручил
должность. Вскоре, однако, [он] покинул? [меня,] единственного, и ушел. [Я],
единственный, горевал, точно об умершем, как будто никто другой не мог
разделить со мной радости власти.
- Однажды, - начал Конфуций, - когда [я], Цю, ходил Послом в Чу, [я]
заметил поросят, которые сосали свою уже мертвую мать. Но вскоре [они]
взглянули на нее, бросили сосать и убежали, [ибо] не увидели [в ней] себя,
не нашли [своего] подобия. В своей матери [они] любили не тело, а двигавшую
им [жизнь].
- Погребая погибшего в бою, его провожают без опахала из; перьев, -
продолжал Конфуций. - [Ибо для таких знаков отличия] нет оснований, как [нет
смысла] заботиться о туфлях тому, кому отрубили ногу в наказание. [Никто] в
свите Сына Неба не срезает ногтей, не прокалывает [себе] ушей. Новобрачный
не выходит из дома, свободен от службы. Этого достаточно [для них],
сохранивших в целости [свое] тело, тем более же для тех, кто сохранил в
целости добродетель! [Обратимся же] ныне к Жалкому Горбуну То. Ничего не
говорил, а снискал доверие; не имел заслуг, а пользовался [общей] любовью;