"Николай Иванович Дубов. На краю земли (повесть) " - читать интересную книгу автора

На Телецком редко где мелкое место есть, под самым берегом глыбь
начинается... Ну, а все-таки не потонул... Сандро спас! Он как увидел, что я
провалился, так следом и сиганул, подволок меня к берегу, а тут уж Сергей
нас обоих вытащил.
Оба мы как есть мокрехонькие, а на дворе стужа, "верховка" воет,
насквозь прохватывает. Вся наша одёжа враз ледком покрываться начала.
Забежали мы в распадок, где потише; Сергей кинулся сухостой собирать. А у
меня трут и порох в рожке лежали, не промокли. Однако, пока огонь вздули,
промерз я до самой души, а Сандро и того хуже. Сергей такой кострище
навалил, хоть быка жарь. Разделись мы с Сандро, всю одежду развесили сушить,
чаю заварили: согрелись, значит, и снутра и снаружи. Ночь переспали -
ничего. Ну, думаю, обошлось, можно дальше идти.
А оно не обошлось... К вечеру у Сандро глаза красные, дышит трудно,
кашлять начал. Однако виду не подает, словно бы ничуть ничего, и все нас
торопит. День прошли, другой, и вижу я, что идет он из последних сил,
вот-вот совсем надорвется. Я Сергею и говорю, что, мол, может, остановиться,
а то пропадет человек. Подступили мы к Сандро, а он и слышать не хочет.
"Как, - говорит, - вы не понимаете? Каждый день на свободе дорог, и
нельзя его зря тратить... Никаких задержек и остановок!"
А на другой день прямо на ходу свалился. До этой самой заимки верст
двадцать оставалось. Сделал я вроде носилок, положили на них Сандро и
понесли. Принесли мы его к Нефёду, Горит весь, мучается Сандро, и мы около
него мучаемся - ничем помочь не можем. Огуречный рассол - вот те и все
лекарства. В то клятое время и фершала за сто верст не сыщешь...
Хворь эта вконец его надломила. Тут, известно, все сразу отозвалось. Он
ведь в тюрьме сколько-то годов просидел, и жандармы его били, и в ссылку
сколько раз усылали, а он каждый раз оттуда бежал и обратно к своему делу
ворочался. Все это мне потом уже Сергей рассказал.
Начал Сандро прямо на глазах таять. Отощал, в лице ни кровинки, одни
черные глаза горят. Он и сам понимал, что уже не подняться ему, однако ни
испугу, ни жалости к себе и настолько вот не показал.
"Помирать, - говорит, - никому не хочется. И мне не хочется. Жизнь я
люблю и жить люблю. Ну, что поделаешь... Одно мне горько: рано я умираю.
Жизнь отдать нетрудно, а прожить так, чтобы жизнь твоя людям послужила, -
это вот и есть самая настоящая радость. А я еще мало успел, мало сделал -
потому мне умирать и обидно..."
Помер Сандро. Похоронили мы его и будто вместе с ним кусок души своей
зарыли в землю. Сергей - мужик суровый, как из железа сделанный, а и у того
слезы закапали.
Сергея потом я проводил до тракта. Дорогой он мне все про Сандро
рассказывал. Сам он родом с Кавказа и Сергею вроде учитель в подпольном
кружке. Был он человек большого ума, один из большевистских вожаков. И такой
отчаянной ловкости, что шпики и жандармы за ним стаями охотились, а он их
играючи обводил вокруг пальца... Теперь бы ему большие дела ворочать, а вот
не дожил...
Захар Васильевич умолкает. Я оглядываюсь на сидящих за столом: у Нефёда
суровое, скорбное лицо; затуманились Пашкины глаза: по щекам Катеринки
торопливо бегут крупные слезы.
Паша забирает Катеринку к себе в кровать, я ложусь на пахучее сено,
расстеленное на полу, и передо мною оживают картины услышанного: бегут от