"Иван Александрович Гончаров. Публицистика (ППС том 1)" - читать интересную книгу автора

- У меня пармезан и лафит.
Все взоры быстро обратились в ту сторону, откуда происходил голос: то
был мелодический, небесный голос моей милой, несравненной Феклуши. О! как
она величаво прелестна казалась в эту минуту! Я торжествовал, видя, как
жадная, нелицемерно жадная толпа готова была вознести на пьедестал богиню
моей души и преклонить пред нею колена. Кровь забушевала во мне, как морская
волна, воздымаемая ветром до небес; сердце застучало, как проворный маятник;
я гордо окинул взорами общество и забыл на пять минут о голоде, что при
тогдашних обстоятельствах было весьма важно. Как ни говорите, а минута
торжества любимого предмета есть божественная минута! Профессор с чувством
поцеловал ей руку; Марья Александровна обняла торжествующую племянницу три
раза с непритворною нежностию; все прочие, облизываясь, осыпали ее самыми
лестными комплиментами; а Тяжеленко патетически изрек следующие
достопамятные слова:
- В первый раз постигаю достоинство женщины и вижу, до чего она может
возвыситься!
Но скоро радость превратилась чуть не в плач и рыдание: сыру было
только два с половиною фунта, и девять жадно отверзшихся ртов печально
сомкнулись, а в некоторых из них послышался скрежет зубов. Никон Устинович с
презрением оттолкнул предложенный ему ломоть и впал в летаргическую
бесчувственность. В самом деле, каково потерять надежду, которую почти
держали в зубах! Все хранили грустное молчание и угрюмо поедали сласти,
запивая малагою. К концу этого необыкновенного обеда подоспел измученный
Алексей Петрович, без шапки и без перчаток, как у него всегда водилось, с
двумя детьми и тремя ершами.
- Есть! есть! ради Христа и всех святых, есть! - Но ему оставалась одна
малага - приторная насмешка случая


57

над обманутым аппетитом, доведенным до крайних пределов, за которыми
начинаются муки исполинской казни - голода.
Обед заключился крынкой молока. Однако малага произвела обычное
действие: все развеселились, а Зинаида Михайловна пришла в необыкновенный
восторг; она, встав из-за стола, начала пощелкивать нежными пальчиками,
притопывать ножкою и весело напевать вариации на тему: "А я, молодешенька,
во пиру была".
- Помилуй! ты на ногах не стоишь, моя милая! - сказал ей дядя.
- Да и не вижу в том большой надобности! - отвечала она так мило, с
такой очаровательной улыбкой, с таким упоением в глазах, с каким бы я тогда
готов был... поцеловать у ней ручку, да не посмел!
Зуровы предложили было после обеда прогулку; но я, полагая, что пришла
минута действовать, приступил с посильным красноречием к святому делу.
- Ни с места! - сказал я, - выслушайте меня! - Тут я, не хвастаясь
скажу, искусно развернул перед ними картину бедственной страсти со всеми ее
ужасными последствиями. Они внимательно слушали и по временам
переглядывались. Я с жаром продолжал убеждать их силою слова, как некогда
Петр Пустынник, только с тою разницею, что тот уговаривал, а я отговаривал;
наконец, довел до катастрофы.