"Александр Хабаров. Случай из жизни государства (Эксперт)" - читать интересную книгу автора

поленница - носил всякий раз по две-три дровеняки, благо, что их не
отметали при шмоне. Тузик аккуратно перелил кипяток в другую кружку, почти
белую, затем высыпал чай прямо из пачки в заварочную емкость - на глазок,
уверенно - и быстро залил кипятком, и накрыл фарфоровой крышечкой,
оставшейся от отобранного ментами чайничка. Как только крышечка прихлопнула
кружку, Тузик задул пламя костерка и, шевеля губами, стал считать до
трехсот: ровно столько времени заваривалась листовая "индюшка" высшего
сорта. На остальные сорта были свои счета. Например, "цейлон" первого сорта
выдерживался до пятисот, а любая "грузия" и вовсе доходила до тысячи с
лихуем. Впрочем, последнее время "грузию" можно было парить хоть до вечера:
чай стал никудышный, фуфло, одним словом... Зато появились неплохие
индонезийские чаи, не хуже "индюшки".
"Триста..." - прошептал Тузик, сунул белую кружку в карман "гниды", а
закопченную, с чифиром, поставил на левую руку чуть ниже локтя и,
придерживая правой, как заправский халдей, быстро пошел в барак.
Рыжик и Корма ещё не появились, на шконке Монгола сидел Ванька Одесса
и что-то увлеченно рассказывал "смотрящему". Монгол улыбался и даже
хохотнул в одном месте. Одесса, при всей его болтливости, был
"мужик-человек", строго придерживался старых традиций, имел за спиной 2
года днепровской "крытки" и 12 лет отсидки за три срока. Одессит он был
неподдельный, юмор из него, как говорится, пёр буром. Еще до появления на
7-й Монгола, к Одессе пришли с разборкой "тульские" (кто-то из "семейников"
Одессы ударил их землячка). Когда "тульские" встали у шконки, Одесса рывком
сел, выхватил из-под подушки топор и, сунув его под нос главному, Жихарю,
сказал:
- Сначала несколько слов для прессы, пожалуйста!
"Тульские" отпрянули, а Жихарь, сам не без юмора, засмеялся...
После этого, разобравшись миром, они с Одессой скентовались, чифирили
и делили от случая к случаю кусок хлеба, приглашая друг друга на
"купеческий" чаек с помазухой и грохотульками, а то и со шматком
посылочного сальца...
Что сейчас рассказывал Одесса Монголу - никто не слышал, да и не
старался услышать по лагерной привычке: поменьше ушами шевелить. Только
барачный шнырь Сопля тщетно пытался, заметая в середине прохода редкий
мусор, уловить хоть слово из беседы блатных. Это заметил Гурыч, дельный
мужик.
- Ты зачем, сука, ухо оттопыриваешь? А ну, пошел отсюда! - и Гурыч
отвесил Сопле увесистого пинка.
Сопля покачнулся, пытаясь опереться на веник, но равновесие не удержал
и упал на бок, свалив ведро с водой, приготовленное для протирки пола.
Грязноватая жижа потекла по проходу, затекая под шконки. С одной из шконок
соскочил, вихляясь в экстазе возмездия, Васька Рычагов по кличке Механизм и
быстро-быстро нанес шнырю несколько добивающих ударов ногами. Сопля тут же
затих, в большей степени притворно, нежели действительно потеряв
сознание... А Механизм вернулся на шконку и снова уткнулся в книжку -
словно вставал, чтобы штаны подтянуть.
- Чё там у вас, бойня, что ли? - почти равнодушно поинтересовался из
своего угла Монгол, прервав беседу с Одессой.
- Шнырь базары чекирует! Как придешь с пахоты, так у него сразу
уборка... Убирай, гад, пока в бараке никого нет. Дали ему пару раз,