"Юзеф Крашевский. Осада Ченстохова (Библиотека исторической прозы) " - читать интересную книгу автора

бросала им старая нищенка, насобиравшая их с утра порядочное количество.
Подошел приор, и лицо его прояснилось.
- Это наша помощница, которую мы утром видели под стенами. Видите,
заботится о нашем снаряжении. Берите, берите, запас беды не делает, и это
дар Божий; кто знает, как долго протянется осада. Лишнее никогда не мешает.
- Но как она влезла на стену? - спросил мечник.
- Один Бог знает, - ответил Кордецкий, - жаль только, что может указать
дорогу неприятелям.
- Не бойтесь, не бойтесь; швед сюда не влезет, - сказала Костуха, - это
моя хата, а я свой угол сумею защитить... По стенам можно ходить, как по
лестнице, тут и фортка и карнизы. Ничего удивительного нет. Брат Павел не
хотел меня впустить, так как было поздно; я и должна была таким путем отдать
солдатам то, что собрала... Спокойной ночи, господа, мне пора спать, желаю
спокойной ночи! Шведы спят - тсс! Не будите лиха, когда оно спит... Люли!
Люли!
Голос ее удалялся, слабел и затих...


XVIII

Как торжественно чтил монастырь Матерь Божию, и что прочитал Миллер в
письме Кордецкого
На другой день было воскресенье и праздник Пресвятой Девы. Осада не
могла помешать торжественному Богослужению, о котором приор позаботился
заранее, чтобы он прошел с обычной пышностью, так как это был праздник,
посвященный памяти патронессы монастыря, и в минуты опасности его надо было
отпраздновать с еще большим усердием, чем обыкновенно. Кордецкий сам служил
обедню перед алтарем Девы Марии с тем святым проникновением, которое как
искра разгорается в том, кого коснется, и когда пел слова, положенные в
обедне этого праздника: "Душа моя жаждет и изнемогает, желая войти в дом
Божий, сердце и тело мое дрожат от радости при виде Бога живого" - видно
было, что слова эти исходили из души его, что не холодно повторяли их уста,
но вырывались с чувством, подъемом и вдохновением...
Стены костела дрожали от пения, музыки и звона колоколов. Шведы, точно
устыдившись, молчали.
Ксендз Ян Страдомский произнес в этот день прочувствованную проповедь,
растрогавшую сердца всех и влившую мужество в устрашенных, требовавших
неустанного подбадривания, чтобы дух их не падал. Лицо Кордецкого, ясное,
уверенное, озаренное светом веры, было другим лучшим побудителем к отваге.
На его плечах лежали заботы о судьбе стольких людей, таких дорогих святынь,
а он был так спокоен. С пением к Богу: Святый! Снова все вышли, чтобы обойти
стены со Святыми Дарами. Были вынесены хоругви, колыхались ветром
изображения святых, серебряный крест поднялся над бойницей, и за ними
высыпал массой народ. Шведы смотрели задумчиво, оцепеневшие, как на что-то
непонятное для них, на эти спокойные моления после вчерашнего грохота
орудий. Пение заставляло проникаться их каким-то непонятным страхом. Гораздо
хуже было в польском лагере; здесь царили муки сомнения и тяжкое горе: все с
непокрытыми головами приветствовали далекую процессию, чувствуя присутствие
Божие на этих священных стенах. Их руки, запятнанные поднятым оружием на
родную святыню, бессильно опускались не будучи в состоянии быть сложенными