"Юзеф Крашевский. Осада Ченстохова (Библиотека исторической прозы) " - читать интересную книгу автора

для молитвы; головы склонялись в раскаянии, колени подгибались, пронимала
дрожь, а за пением, которое доносилось к ним, им слышались проклятия,
отлучение от братского союза, который объединяла церковь.
Глухое, долгое, гробовое молчание, прерываемое только вздохами, царило
в этой части лагеря; кощунственные насмешки шведов, смех безбожников,
которые надругались над торжеством, сознание обиды, проклятия болезненнее
всего задевали чувство поляков. Теперь они увидели, кому подали руку, кому
помогали и против кого; начинали понимать, что они боролись против себя
самих и напали на самое дорогое для них на свете - на свою веру!
Если бы в этот момент кто-нибудь взглянул на поляков, стоявших в
шведском лагере, на их побледневшие лица, на замершие уста, нахмуренные лбы,
он не предсказал бы Густаву долгого союза с ними. Благодаря религиозным
обрядам, откололись одна от другой эти две искусственно связанные, но не
сросшиеся части бесформенного целого и грозно глядели друг на друга, как
враги. Даже Вейхард, не поляк, а только католик, стараясь быть веселым,
чувствовал себя неспокойно; звон колоколов и пение, казалось, посылали ему
упреки.
Миллер тоже смотрел, выказывал нетерпение, но ему это было безразлично.
Хотел было пошутить, да шутки не удавались, так как эту процессию он
принимал за чары, а чар он боялся. Он отворачивал голову, закрывал глаза,
беспокойно двигался и был бы рад, если бы все внезапно прекратилось.
- Долго ли эти монахи под видом богослужения будут меня изводить! -
воскликнул он наконец с нетерпением. - Прикажу открыть огонь по их хоругвям
и языческим образам!.. Почему они не присылают мне ответа? А! Ты же
католик, - обратился он к Вейхарду язвительно, - скажи, долго это еще
протянется?
- Окончится около полудня, - ответил с достоинством граф.
Но наступил и полдень, а из монастыря все слышались пение и звон
колоколов, процессия еще ходила кругом, и веяли хоругви.
Когда за процессией со Святым Телом шли все вдоль стен, и только
больные и калеки оставались в кельях, старый Ляссота также выполз со своей
внучкой, а Кшиштопорский выделялся в толпе шляхты седой, облыселой головой,
хмурым и грозным лицом. Взгляд его из-под нависших бровей, холодный и
мрачный, тяжело озирался вокруг; он шел, но не молился, как будто камень
придавил его уста. Это была важная, но страшная фигура: старик с выражением
силы и непоколебимой воли на челе, с замкнутыми устами, с широкими плечами и
движениями, такими же сильными, как его душа. Видно было по его чертам лица,
по глубоким морщинам, что сильные страсти сжигали его жизнь, что он страдал,
много чувствовал и болел, но боролся и не поддавался до конца. Тяжелая сабля
волочилась за ним, бряцая по мостовой, как бы жалуясь на него: одной рукой
он уперся в бок, а другой держал смятую шапку с султаном. Его лицо,
высившееся над толпой, благодаря росту Кшиштопорского, поражало застывшим на
нем выражением упорства и своеволия. Видно, мысли его были где-то в другом
месте, так как стеклянный взгляд его безучастно блуждал, обращаясь то туда,
то сюда, с постоянно одинаковым равнодушием.
Немного дальше шел Ляссота, согбенный летами, опираясь на внучку;
только на лице его выступил странный румянец, так как он чувствовал в толпе,
хотя и не видел, своего врага. Он хотел молиться, но начатая молитва
замирала на устах; несколько раз он вздрагивал, точно кто-нибудь касался
его, поворачивал голову при каждом шорохе, слова замирали на губах, глаза с