"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

выключите микрофон", свистят, секут, лейтенант на лейтенанте, ничего не
поймешь, спину печет, а Ягуар с Гамбариной сцепились на траве - прямо
осьминоги. Ну ничего, Худолайка, вывезла нелегкая, только не кусайся. Стали
мы в шеренгу, все тело печет, а устал как - сил нету, так и бросился бы на
травку. Все молчат, тихо - не поверишь, только дышим, раз-раз, грудь так и
ходит, про увольнительную небось никто и не думал, только бы до койки
добрести.
Ясное дело - влипли, министр прикажет, год отсюда не выйдем, как пить
дать. Вот псы очень смешные были, им-то чего, уж они тут ни при чем, а
испугались. Идите по домам и не забывайте, что видели, а лейтенанты
перепугались еще больше. Уарина, ты совсем желтый, в зеркало посмотрись,
испугаешься! А Кудрявый говорит: "Это какой Мендос? Тот, жирный, с которым
баба в синем платье? Я думал, он пехотный, а у него красные просветы,
артиллерия". А полковник чуть не жует микрофон, не знает, чего сказать,
пищит "кадеты", и опять "кадеты", и опять "кадеты", и петуха пускает, а я не
могу, смех меня разобрал, вот оно как, собачка, а все стоят, трясутся. Так
что я говорил, Худолаечка? Да, значит, он пищит: "Кадеты, кадеты, давайте
все уладим по-семейному, только принесем от вашего имени, от имени офицеров,
от моего самые нижайшие извинения". А бабе этой мы хлопали пять минут,
говорят, ревела, расчувствовалась, что мы чуть руки не отбили, и стала нам
посылать воздушные поцелуи, жаль, далеко, не разглядел, ничего она или морда
мордой. Ты-то, Худолаечка, не тряслась, когда они сказали: "Третьему курсу -
надеть форму, четвертому и пятому - остаться". А знаешь, собачка, почему
никто не двинулся, ни офицеры, ни взводные, ни гость, ни ты? Потому что есть
на свете черт. Тут она и выскочила: "Полковник". - "Мадам?" Все задвигались,
кто там еще? "Полковник, умоляю". - "Мадам, у меня нет слов". - "Выключите
микрофон!" - "Умоляю вас, полковник". Сколько мы времени стояли, а,
Худолаечка? Не знаю, все смотрели на жирного, и на нее, и на микрофон, орали
в один голос, а по выговору мы заметили, что она - из Штатов. "Ну для меня,
полковник!", а на поле тихо, все замерли. "Кадеты, забудем этот прискорбный
случай... безграничная доброта ее превосходительства..." Гам-боа потом
сказал: "Позор, что у нас, монастырская школа, чтоб бабы распоряжались?"
"Поблагодарите ее превосходительство". У нас хлопать умеют, и кто только
придумал, как поезд, сперва потихоньку, потом быстрее, быстрее - пам-м,
раз-два-три, четыре, пять, - пам-м, раз-два-три-четыре, - пам-м,
раз-два-три, - пам-м раз-два, - пам-м, раз, - пам, пам, пам-м-м-м - и опять
сначала. Эти, с пятого, локти себе кусают, что мы победили по атлетике, а мы
пам-пам-пам, и еще крикнули ей: "Ура!", даже псы хлопали, и сержанты, и
лейтенанты, и опять - пам-пам-пам, - на полковника смотрите, послиха и
министр уходят, он сейчас опять заведется, скажет: "Вы думаете, вы такие
прыткие, а я вас - в бараний рог", нет, смеется, и генерал Мендоса, и послы,
и гости, и офицеры, пам-пам-пам, у-ух какие мы молодцы, ох, папочка, ох,
мамочка, пам-пам-пам, не кто-нибудь, училище Леонсио Пра-до, первый сорт, да
здравствует Перу, кадеты, мы еще понадобимся родине, всегда готовы, да, выше
голову, смотри веселей. Ягуар кричит: "Где Гамбарина? Сейчас его поцелую!
Если он жив, конечно, очень уж я его...", послиха плачет, мы хлопаем, вон
оно как, Худолаечка, трудная в училище жизнь, много терпеть приходится, но
есть у нее и хорошие стороны, жаль, Кружка больше нет, вот раньше, как
сердце радовалось, когда мы, тридцать ребят, собирались в умывалке. Всегда,
черт, карты смешает, что ж это теперь будет? Влипнем мы из-за Кавы, его