"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

Она нахмурилась, но пустила. Он снова повязал галстук, надел пиджак,
причесался и вышел. Мать крикнула ему из окна:
- Не забудь перед сном помолиться!

Это Вальяно сообщил им ее прозвище. Как-то ночью, в воскресенье, когда
кадеты стаскивали выходную форму и извлекали из кепи пачки тайком
пронесенных сигарет, Вальяно возвысил голос и хрипло рассказал им про бабу
из четвертого квартала Уатики *. Его бычьи глаза вращались, как
металлический шарик в магнитном поле. Он захлебывался от восторга.
______________
* [11]Уатика - район злачных мест в Лиме.

- Заткнись, чучело, - сказал Ягуар. - Надоел.
Но тот говорил и говорил, прибирая постель. Кава спросил его с койки:
- Как, ты сказал, ее зовут?
- Золотые Ножки.
- Наверно, новенькая, - сказал Арроспиде. - Я там у них всех знаю, а
такой не помню.
На следующее воскресенье Кава, Ягуар и Арроспиде уже сами рассказывали
о ней, смеясь и подталкивая друг друга. "Говорил я! - торжествовал
Вальяно. - Всегда меня слушайтесь". Еще через неделю ее знало полвзвода, и
слова "Золотые Ножки" звучали для Альберто привычно, как знакомая мелодия.
Многозначительные, хоть и не слишком конкретные, намеки разжигали его
воображение. Во сне это прозвище обрастало странными, противоречивыми,
соблазнительными деталями, а женщина была все такая же - и всегда другая,
она исчезала, когда он хотел ее коснуться или открыть ее лицо, и от этого он
разгорался еще сильней или растворялся в безграничной нежности, и тогда ему
казалось, что он не выдержит, умрет от нетерпения.
Он сам говорил о ней чуть ли не больше других. Никто и не думал, что он
знает понаслышке о кварталах Уатики - так много рассказывал он забавных
случаев и мнимых приключений. Но от этого ему не было легче; чем больше
расписывал он свои любовные успехи, чем больше ржали приятели, тем сильнее
он боялся, что никогда ему не быть с женщиной наяву, а не во сне; и он
умолкал и клялся себе, что в следующую же субботу отправится туда, к ней,
хотя бы ради этого пришлось украсть двадцать солей или даже подцепить сифон.
Он вышел на пересечении улицы 28 Июля и улицы Уилсона. "Мне
пятнадцать, - думал он. - Но я выгляжу старше. Беспокоиться нечего". Он
закурил, затянулся два раза, бросил сигарету. Народу на проспекте было еще
больше. Он пересек трамвайную линию и попал в густую толпу рабочих и
служащих, гладковолосых метисов, приплясывающих на ходу, медных индейцев,
улыбчивых чоло. Он понял, что площадь Победы - рядом, потому что почти
осязаемо пахло креольской стряпней, шкварками, колбасой, водкой, похмельем,
потом и пивом.
Он пересек огромную, шумную площадь Победы, увидел каменного инка,
указующего на запад, и вспомнил, как Вальяно говорил: "Ну и похабник этот
Манко Капак * - дорогу в бордель показывает". Он медленно продвигался в
толпе, задыхаясь от вони. В слабом свете редких фонарей смутно
вырисовывались профили мужчин, которые проходили, косясь в сторону
одинаковых домишек. На углу проспекта и Уатики, в заведении одного японца,
ругались на все голоса Мужчины и женщины яростно бранились у заставленного