"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

проходную. Но уйти удается двум-трем из нескольких десятков; остальные же
болтаются по пустой территории, а потом валяются на койках и, не закрывая
глаз, пытаются воображением победить смертную тоску. Ну а кто припас денег -
идет к Паулино выпить и покурить, хоть муравьи и кусаются как черти.
По воскресеньям после завтрака - месса. Капеллан в училище рыжий,
веселый, проповедует он лихо, расписывает беспорочную жизнь великих воинов,
их любовь к Перу и к Богу, сравнивает офицеров с миссионерами, героев - с
мучениками, а Церковь - с армией. Кадеты его уважают, он дядька что надо,-
они сами видели, как он - в мирском платье, полупьяный - ходит, блудливо
озираясь, по злачным кварталам.

Он забыл, что наутро, проснувшись, долго не открывал глаз.
Приотворилась дверь, и страх снова овладел им. Он затаил дыхание. Он был
уверен - это отец идет его бить. Но это была мама. Она серьезно смотрела на
него. "Где он?" - "Ушел, уже одиннадцатый". Он перевел дух и встал. Комнату
заливало солнце. Только теперь он заметил уличный шум, гудки, перезвон
трамваев. Слабость сковала его, словно он выздоравливал после долгой,
тяжелой болезни. Он ждал, что мама заговорит о вчерашнем. Она молчала;
ходила по комнате и делала вид, что прибирает, передвигает стулья,
поправляет гардины. "Давай уедем в Чиклайо", - сказал он. Мама подошла и
обняла его. Ее длинные пальцы скользили по его голове, нежно касались волос,
трогали спину, и ему стало уютно, тепло, как прежде. И голос, ручейком
звеневший в ушах, был тот, прежний голос его детства. Он не вникал в ее
слова, не в словах было дело - его убаюкивала музыка. А потом мама сказала:
"Мы никогда не уедем в Чиклайо. Ты должен всегда жить с папой". Он взглянул
на нее - он был уверен, что она тут же раскается, - но она смотрела
спокойно, даже улыбалась. "Я лучше буду жить у тети Аделы!" - крикнул он.
Мама все так же мягко успокаивала его. "Все дело в том, - серьезно говорила
она, - что ты с ним раньше не жил, и он тебя не знал. Все уладится, вот
увидишь. Когда вы хорошо познакомитесь, вы друг друга полюбите, как в других
семьях".- "Он меня побил,- хрипло сказал он.- Кулаком, как будто я взрослый.
Я не хочу с ним жить". Мама все гладила его по голове, но теперь ему
казалось, что она не ласкает, а мучает его. "У него тяжелый характер, -
говорила мама, - но, в сущности, он добрый. К нему надо приноровиться. Ты
тоже виноват, ты совсем не пытаешься с ним поладить. Он очень обижен за
вчерашнее. Ты маленький, тебе не понять. Вырастешь - поймешь, что я права.
Когда он придет, попроси у него прощения за то, что вошел без спросу. Надо
ему угождать. С ним только так и можно". Он чувствовал, как нестерпимо
бьется сердце, словно в груди у него - огромная жаба, вроде тех, что
водились в их старом саду и всегда напоминали ему пузырь с глазами или
пульсирующий шар. И тут он понял: "Они заодно, она его сообщница". Он решил
притаиться, он уже не верил маме. Он остался один. Днем, заслышав скрип
входной двери, он вышел навстречу отцу. Не глядя ему в глаза, он выговорил:
"Прости за вчерашнее".

- А еще что она сказала? - спросил Холуй.
- Больше ничего, - ответил Альберто. - Как только не надоест
спрашивать? Целую неделю одно и то же.
- Прости, - сказал Холуй. - Понимаешь, сегодня суббота. Она подумает,
что я наврал.