"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

языком толстые губы.
- Ничего я ему не сделаю, - сказал он.
Холуй не двигался. Альберто повернул голову; жесть была белая, небо
серое, в ушах звенела музыка, шептались пестрые муравьи в подземных
лабиринтах, освещенных разноцветными огнями - красным светом, в котором все
кажется темным, и белеет кожа той женщины, снедаемой пламенем от крохотных,
прелестных ножек до корней крашеных волос, и темнеет пятно на стене, и
девушка идет под дождем легко, прямо, свободно.
Все пили и курили. Паулино, печальный и потухший, сидел в уголке. "А
теперь мы уйдем и помоем руки, а потом будет свисток, и мы построимся, и
пойдем в столовую, ать-два, ать-два, и поужинаем, и выйдем из столовой, и
войдем в казармы, и скажем, мы были у Гибрида, а Питон скажет, и Холуй там
был, его привел Писатель, и не дал его тронуть, и просигналят отбой, и мы
заснем, и завтра, и в понедельник, и так - много недель".

Эмилио хлопнул его по плечу и сказал: "Вот она". Альберто поднял
голову. Перевесившись через перила галереи, Элена смотрела на него и
улыбалась. Эмилио толкнул его локтем и повторил: "Вот она, вот. Иди".
Альберто шепнул: "Тихо ты. Не видишь, она с Алой?" Рядом с белокурой
головкой появилась другая, темная - Аны, сестры Эмилио. "Ерунда, - сказал
Эмилио. - Это беру на себя. Пошли". Альберто кивнул. Они поднялись по
лестнице клуба "Террасы". На галерее было много народу; с другой стороны, из
комнат, неслась веселая музыка. "Не подходи ни в коем случае, понял? - тихо
говорил Альберто, поднимаясь по лестнице. - И не пускай сестру. Хочешь -
смотри на нас, только не подходи". Когда они приблизились к девочкам, те
смеялись. Элена казалась постарше Аны; она была тоненькая, миловидная,
хрупкая, на вид очень скромная. Но ребята знали: если к ней привяжешься, она
не ревет, как другие, не смотрит в землю, не ломается и не трусит; она
смотрит прямо в лицо, сверкая глазами, как зверек; звонко парирует шутку, а
потом, перейдя в наступление, обзовет мальчишек самыми обидными прозвищами,
гордо выпрямится, взмахнет кулачком и вырвется из круга с победным видом.
Правда, с недавних пор - никто не знал, наверное, с каких (может, с летних
каникул, когда к Мексиканцу пригласили на день рождения и мальчиков, и
девчонок), - с недавних пор вражда полов вроде бы утихла. Ребята уже не
поджидали девчонок на улице, чтоб их напугать и подразнить; когда они видели
девочку, им хотелось услужить ей, помочь, хоть они и не решались. И когда
девочки с балкона Лауры или Аны замечали мальчишку, они понижали голос,
шептались, секретничали, окликали его по имени, а он, млея от удовольствия,
убеждался, что его появление не безразлично там, на балконе. Расположившись
в саду, друзья Эмилио говорили не о том, что прежде. Кто вспоминал теперь
футбол, перегонки, трудные походы к морю? Беспрерывно куря (уже никто не
давился дымом), они обсуждали, как проникнуть на сеансы "До 15 лет не
допускаются", и строили планы вечеринок. Разрешат родители поставить
пластинки и устроить танцы? Удастся, как в прошлый раз, веселиться до
двенадцати? И каждый рассказывал о своих встречах, о беседах со здешними
девочками. Теперь необычайно много зависело от родителей. Папа Аны и мама
Лауры пользовались всеобщим признанием - они здоровались с мальчиками, не
мешали им разговаривать с дочерьми и даже сами спрашивали про отметки; а вот
у Мексиканца и Элены родители были вредные, всех разгоняли и ругались.
- Ты пойдешь на утренний сеанс? - спросил Альберто.