"Марио Варгас Льоса. Город и псы " - читать интересную книгу автора

но рук не разжимал. "Ну, гад буду, а ты мне за это заплатишь, Холуй, перед
ней заплатишь, вот упаду, ногу сломаю, домой позвонят, и если отец явится, я
ему все выложу: "Меня выгнали за побег, а ты сбежал из дому к шлюхам, это
похуже"". Ступни и колени прижимаются к шершавой стене, упираются в щели, в
выступы, карабкаются вверх. Наверху Альберто сжимается, как обезьяна. Он
едва успевает высмотреть кусочек ровной земли. Прыгает. Ударяется о землю,
катится назад, зажмуривается, яростно потирает колени и голову, садится;
потом, поерзав на месте, встает. Бежит по лужам, топчет посевы. Ноги вязнут
в рыхлой земле, трава колется. Колосья ломаются под его ботинками. "Черт,
меня могли заметить и узнать, все же форма, берет. "Эй, кадет, бежать
собрался", как отец; а если бы пошел к Ножкам, а ей сказал: "Мама, довольно,
пожалуйста, примирись, ты же старая, хватит с тебя Церкви"; а эти двое мне
заплатят, и тетка с ними, старая ведьма, сводня, портниха, видите ли, чтоб
ей пусто было". На остановке автобуса никого нет. Автобус подходит к ней в
ту же секунду, что и он: приходится вскакивать на ходу. Он снова спокоен;
его сжали, стиснули, а в окошки ничего не видно, стемнело сразу, но он
знает, что автобус едет полями и пустырями, мимо фабрики, мимо лачуг,
слепленных из толя и жести, пересекает площадь. Он вошел, сказал ей:
"Здравствуй", а на губах эта его холуйская улыбка, и Тереса сказала:
"Здравствуй, садись", а ведьма вылезла и завела свое, сеньором его величала
и ушла, и они остались одни, и он сказал: "Я пришел для того, потому,
представь себе, знаешь, тебе сказать..." - "А, Альберто! Да, водил в кино,
больше ничего не было, я ему писала, ах". - "А я влюблен в тебя", - и
поцеловались и целуются, не иначе как целуются, Господи, сделай так, чтоб
они целовались, когда я войду, в губы и чтоб раздетые были, Господи!"
Он выходит на Альфонсо Угарте, идет к площади Бологнеси, мимо служащих,
выходящих из кафе или группами жужжащих на углах; пересекает четыре
параллельные асфальтовые полоски - по ним потоком несутся машины - и выходит
на площадь, в центре которой еще один герой, пронзенный чилийскими пулями,
вот-вот испустит дух в темноте (туда свет не доходит). ""Клянитесь священным
знаменем родины, кровью наших героев"; мы шли по берегу, под утесами, и
Богач мне сказал: "Посмотри вверх", а там была Элена; мы клялись и
маршировали, а министр сморкался, ковырял в носу; бедная мама, больше
никаких карт, никаких вечеринок, ужинов, путешествий; "Папа, поведи меня на
футбол!" - "Что ты, это спорт для негров, я тебя на будущий год запишу в
клуб, будешь грести", а сам ушел к таким, вроде Тересы". Он идет по бульвару
Колумба, пустому, как улица другой планеты, и нелепому, как эти кубы
старомодных зданий, где приютились призраки хороших семейств; фасады в
надписях, машин нету, сломанные скамейки, статуи. Альберто садится в
экспресс, сверкающий, как холодильник; смотрит на пассажиров, которые не
говорят и не смеются; выходит у школы Раймонди и ныряет в мрачные улочки
Линсе: кабак, другой, умирающий свет фонарей, неосвещенные домишки. "Значит,
ни с кем не гуляла, рассказывай, это после всего-то, да еще с такой мордой,
как у тебя, значит, понравилось тебе кино, ах ты, ах ты, посмотрим еще,
будет ли Холуй водить тебя в центр на дневные сеансы, и в парк, и на пляж, и
в Штаты, и в Чосику по воскресеньям; мама, я хочу тебе кое-что сказать, я
влюбился в девицу из Линсе, а она мне наставила рога, как папа тебе, только
до свадьбы и до того, как я ей объяснился, у нас еще ничего не было". Он
дошел до угла Тересиного дома и стоит у самой стены, в темноте.
Осматривается - всюду пусто. За спиной, в доме, что-то стучит, кто-то