"Эллис Питерс. Покаяние брата Кадфаэля ("Хроники брата Кадфаэля" #20)" - читать интересную книгу автора

входя в любую церковь, кроме своей, в первый миг чувствовал, что ему
недостает маленького каменного алтаря и резной раки, где не пребывала - и в
то же время пребывала - святая Уинифред, Стоило монаху взглянуть на этот
ковчег, и у него теплело на сердце. Здесь же он должен был поклоняться
незнакомым святыням и полагаться на их благословение. Но тем не менее храм
есть храм, и всякий пришедший туда с нуждой будет услышан.
Забившись в уголок одного из приделов, он уселся в полумраке на узкий
каменный уступ и закрыл глаза, чтобы отчетливее представить себе мягкие
черты лица, оливковую кожу и поразительные, черные с золотом глаза сына
Мариам. Другие мужчины пестовали своих сыновей с рождения и с радостью
следили за их ростом, а затем и возмужанием, он же впервые увидел сына уже
взрослым мужчиной. Тот ворвался в жизнь стареющего монаха, словно чудесное
видение, нежданное и прекрасное. Всего две краткие встречи даровала Кадфаэлю
судьба, всего две - но монах полагал, что и тем награжден превыше своих
заслуг. Только бы Оливье Божьим благословением обрел свободу, только бы ему
ничто не угрожало, только бы он был счастлив, - больше его отцу ничего не
нужно. Но сейчас Оливье томится в плену, вырванный из мира, отлученный от
света, и сознавать это было невыносимо для отцовского сердца. Мрак, пустота
вместо прекрасного, родного лица - не поругание ли это установлений Божеских
и человеческих?
Монах не знал, сколько времени он провел, погрузившись в себя и ощущая
болезненную, ноющую пустоту. Немногочисленных людей, входивших в храм и
выходивших оттуда, он не замечал. В приделе сгустилась тьма, сделав и самого
монаха невидимым, - во всяком случае, человек, вступивший туда из мягкого
полумрака, Кадфаэля не приметил. Монах не слышал шагов и понял, что его
уединение нарушено, лишь когда кто-то ненароком натолкнулся на него и от
неожиданности оперся ладонью о его плечо. Восклицания не последовало.
Некоторое время, пока глаза незнакомца привыкали к темноте, он молчал, а
затем послышался тихий голос:
- Прошу прощения, брат. Я тебя не заметил.
- Я и стремился к тому, чтобы меня не замечали.
- Бывали времена, - без удивления откликнулся незнакомец, - когда я и
сам хотел того же.
Он убрал с плеча монаха крепкую ладонь с длинными сильными пальцами.
Кадфаэль открыл глаза и увидел смутно вырисовывавшуюся в темноте высокую
худощавую фигуру и слегка склоненное вниз овальное лицо с высокими скулами.
В посадке головы было что-то орлиное. Внимательные, проницательные глаза со
слегка раздражающей неспешностью изучали монаха. Оказавшись лицом к лицу с
простым человеком, не союзником и не врагом, Филипп смотрел на него с
нескрываемым любопытством.
- Неужто, брат, и здесь, в святой обители, есть горести и тревоги?
- Горести есть повсюду, - отвечал Кадфаэль, - и здесь, и за
монастырскими стенами. Так уж устроен наш мир.
- Я испытал это на себе, - промолвил Филипп и слегка отстранился, но не
отошел и не отвел от монаха пронизывающего взгляда лишенных иллюзий глаз. Он
был по-своему красив и молод - слишком молод, чтобы скрыть незаурядность
своего ума.
"Ему ведь еще и тридцати нет, - подумал монах, - ровесник Оливье". В
сумраке ему почудилось, что Фицроберт чем-то напоминает Оливье, - словно
туманное отражение.