"Николай Полунин. Орфей (Серия "Абсолютное оружие")" - читать интересную книгу автора

Кузьма Евстафьевич, которого Правдивый звал Кузьмич, утверждая, что сроду
заковыристое отчество не выговорит, глядел в тихий солнечный день в
растворе дверей голубенькими, чуть слезящимися глазками и промакивал усы
лиловым платочком с непонятной монограммой. Правдивый медленно убрал
ладонь со стола, явно не зная, что делать и как врать дальше.
За исключением меня, дурака, никто в Крольчатнике о себе не говорил. И о
других помалкивали. Только благодаря имевшейся на туалетной полочке моего
коттеджа предыдущей бутылочке я сумел разговорить неделю назад
трясущегося, как нынче, Сему. О себе он также наотрез отказался говорить.
Зато рассказал занятный анекдотец из прежней жизни Кузьмы Евстафьевича
Барабанова. Правда, к делу анекдотец, оказалось, не пришьешь. Разве что в
тонких нюансах.
Кто был Кузьма Евстафьевич по роду-племени, Сема, естественно, не знал,
как не знал, из-за чего, собственно, очутился в Крольчатнике. Но Сема знал
его как крупнейшего московского коллекционера живописи и раритетов. В
масштабе страны и даже шире. Все его знали. (Кроме меня, но я в тех сферах
никогда не обращался.) Личный друг Костаки. Знакомый Сороса. То ли
свидетель, то ли участник, то ли эксперт в давнем-давнем, но сохранившемся
в виде канона деле Мороза (иконы). Из последнего - консультант в
прецеденте с похищенными манускриптами, когда понадобилось состряпать
компромат и посадить "генерала Диму". А эпизод, о котором говорил Сема,
заключался в следующем. Во времена махрового застоя, когда по-настоящему
интересных выставок было раз-два и обчелся, как-то некоторая такая
состоялась на Грузинах. Авангардисты двадцатых, живущие андеграундисты из
полуразрешенных или вообще привезенные отъезжанты. Короче, простому
советскому - тогда - человеку далекие. "Грузины" в той Москве славились
демократизмом, граничащим с вольнодумством.
В толпе, состоящей на четверть из искусствоведов в штатском, наполовину из
"своих", а на четверть из случайно забредших "простых советских", затерся
совсем уж простой советский адмирал. Кто его знает, чего он там забыл.
Может, дочка привела, может, молодая (новая) жена Адмирал при всем параде.
В наградах, кортике, золоте рукавов и "краба". Смотрит одно полотно,
другое, третье смотрит, десятое, и берет его сизая, как вечер на рейде,
тоска... Чего я тут не видел? Чего они во всей этой мазне находят? Как это
вообще разрешили, и кто тут главный?.. Так думает себе наш адмирал. А
народ роится, народу не протолкнуться, поскольку вольнодумная выставка
разрешена только на три дня. Или вообще на один. Дочка, а может, молодая
(новая) жена щебечет у локтя, разбирается, восхищается, млеет, глазки
закатывает. Дружки ее, знакомцы патлатые, рядом тоже не молчат, мнения
свои, шкот им смоленый куда не надо, компетентные высказывают. Плохо
адмиралу Однако - не пристало Морфлоту быть слабым! Не пристало. Тоска
пусть берет, зевота, как на вахте-"собаке", давит, но позицию свою
неколебимую дать надо. Но - в рамочках. Только чтоб спутница, вроде как к
ней одной обращался, слышала. Ну, и кто тут рядом окажется. Патлатые те
же... Нет, я не думаю, что это близко. Сами смотрите, вот это что? А, это?
Такая наша женщина, наша мать, жена, подруга наша героическая? А это ж
вообще непонятно, как на это смотреть и что оно такое. Да еще целую,
понимаешь, выставочную залу под это занимать!.. Говорилось все вполсилы
адмиральского соленого штормового голоса прямо за спинами толпы
почитателей и приближенных, окружавших Кузьму Евстафьевича. Вокруг от сего