"Николай Полунин. Орфей (Серия "Абсолютное оружие")" - читать интересную книгу автора

Поморщившись от моей бесцеремонности, Кузьмич прочел наизусть:
- "Болезнь развивается постепенно: сначала наступают провалы в памяти.
Люди начинают забывать простейшие вещи, ну, например, как завязывать
шнурки или для чего предназначен выключатель света, или где их обычное
место за обеденным столом. По мере обострения болезни эти провалы
становятся глубже. Зачастую больные перестают узнавать самых близких -
жену или мужа. Они могут даже потерять навык приема пищи, и тогда их
приходится кормить. А изнемогая от жажды, не могут вспомнить, как
попросить попить. Зачастую они страдают недержанием, в самых тяжелых
случаях буйствуют и могут даже быть опасны".
Закончив, выжидательно уставился на меня.
- Популярная медицинская энциклопедия! - отрапортовал я. - Издание
четвертое, дополненное и переработанное. Москва, "Сов. Энциклопедия",
тираж двести тысяч, старая цена - двадцать семь пятьдесят, новая цена -
два рэ шестьдесят восемь кэ... Уф! - я перевел дух. - Угадал?
- Нет, не угадали. Вы какую имеете в виду реформу, последнюю?
- Что вы, что вы, шестьдесят первого года еще.
- Странно, - вновь осмотрел он нехорошим глазом, - такие вещи вы помните,
хоть вас и на свете-то небось не было.
- Ошибаетесь, Кузьма Евстафьевич. Не только об эту, не только об ту, а и
еще об ту, которая до той реформы, я уже пребывал в сем мире роковом.
Правда, только в виде эмбриона, но значительно старше восемнадцати недель,
что существенно огорчало мою незабвенную матушку. А с реформами история,
которая повторяется в виде фарса, у нас, наверное, просто обхохоталась.
- Беллетристика! - провозгласил Кузьмич, помахав кукурузной палочкой в
желтке над обложкой перевернутой "лицом вниз" синей книжки. - Переводная,
правда, но все равно. Уж вам-то надо знать.
- Не факт. - нагло сказал я. - Я их вообще не читаю, а тем более
переводных. А этот наверняка с какого-то ихнего медицинского справочника
передрал. А получил как за свое. Я-то знаю, как такие дела делаются. А с
вами вот - что? Неважно выглядите. Плохо спали?
- Спал? Нет... впрочем, да. Что сейчас хорошо? Берите гренки.
Только речь коснулась его самого, Кузьмич тут же увял, сник, и боевого
утреннего задора у него стремительно поубавилось. Черт побери, что же
никто из них настолько не переносит личные вопросы? Даже самые безобидные?
Я тут же возразил себе: ты их, что ли, сильно любишь, личные-то вопросы?
Да не особенно. Но мне их тут пока никто и не задавал, в Крольчатнике.
Один я суечусь-колгочусь, героический герой.
- Благодарю, Кузьма Евстафьевич.
- Погодите, я еще ряженки... нет, я сам вам налью, а то ж капнете только
на донышко. Знаю я вас, деликатничаете не в меру. Что у вас с лицом?
- Я умылся с мылом.
Перед походом в сторону Наташи Нашей мне пришлось отнести наполненную
тарелку на свой столик. Взамен я прихватил пустую. В жизни мне всего этого
не съесть. Кружку с Кузьмичевой ряженкой я держал в руке.
- Приятного аппетита, Наташенька, и доброго вам утречка. Будьте добреньки,
уделите забывчивому Альцхаймеру от вашего изобилия.
Опять-таки не спросясь, уселся за чужой столик. Наташа Наша судорожно
проглотила. Робко кивнула. Несмело улыбнулась. А ведь я с ней вот так
близко впервые. Личико у Наташи Нашей скуластенькое, смугленькое. Над