"Мэри Рено. Персидский мальчик " - читать интересную книгу автора

в их торжественном шествии, и не у кого спросить дорогу.
Во дворике евнухов я был встречен без особой теп-лоты - из-за моего
особого положения, дарованного судьбой. По той же причине, впрочем, никто не
обращался со мною скверно из опаски, что я могу затаить обиду.
Лишь на четвертый день жизни во дворце я увидел Дария.
Царь вкушал вино и слушал музыку. Покои, расширяясь, выходили в
напоенный ароматом лилий крошечный садик с фонтаном. На цветущих ветвях
Мигели золотые клетки с яркими птицами. У фонтана рабыни уже складывали свои
инструменты, и голос певуньи замирал в благоуханном воздухе, но вода и птицы
продолжали плести свои негромкие мелодии. Высокие стены создавали
впечатление полного уединения.
На низком столике подле царя стояли кувшин с вином и пустая чаша;
рассеянный взор его блуждал по саду. Я сразу признал в нем гостя, бывшего на
пиру в честь рождения отца. Но в тот день он был одет для долгой поездки по
скверным дорогам; ныне же на нем были роскошный пурпурный халат с белым
рисунком и легкая митра, надевавшаяся в часы отдыха. Борода царя была
аккуратно расчесана и умащена арабскими благовониями.
Я вошел вслед за придворным, опустив глаза долу. Поднимать взгляд на
царя - неслыханное кощунство, а потому я не мог сказать, вспомнил он меня и
встретил ли я благосклонность. Когда прозвучало мое имя, я распростерся на
полу, как был научен, и поцеловал ковер у царских ног. Его туфли из мягкой
окрашенной кожи были расшиты блестками и едва заметной золотой проволочкой.
Подняв поднос с вином, евнух вложил его в мои руки. Пока я пятился из
покоев, мне послышался шорох богатых одежд.
Вечером того же дня я был допущен в царскую спальню, дабы прислуживать
при отходе ко сну. Ничего не произошло, я лишь подержал халат немного, пока
назначенный человек не принял его у меня. Тем не менее я старался двигаться
грациозно, дабы не посрамить своего наставника. Казалось, Оромедон дал мне
чересчур запутанные инструкции; на деле же ноничкам великодушно облегчали
задачу, принимая и расчет их неопытность. Следующим вечером, пока псе мы
ждали царского появления, старый евнух, каждая морщина которого вела
красноречивый рассказ о его обширном опыте, шепнул мне на ухо: "Если
государь соизволит дать тебе знак, не уходи с остальными. Подожди, не будет
ли для тебя каких-то иных указаний".
Я вспомнил, чему меня учили: ждал жеста, наблюдая из-под опущенных век;
не стоял столбом, но замялся чем-то сообразным; заметил, оставшись наедине с
царем, знак раздеться. Сложил одежду не на виду. Единственное, чего я не
сумел сделать, - это подойти с улыбкой. Я был столь испуган, что знал
наверняка: ничего, кроме жалкой гримасы, не получится. Итак, я приблизился,
спокойно и доверчиво, надеясь на лучшее, - и простыни были откинуты для
меня.
Сперва он целовал меня и тискал, словно куклу.
Потом я угадал его желания - ибо был к тому вполне готов; кажется, мои
ласки не были отвергнуты. Как и обещал Оромедон, боли я не испытал, вовсе не
будучи окован путами наслаждения. За все то время, пока я был с ним, Дарию
ни разу не пришло в голову, что ев-нух вообще что-то может чувствовать.
Подобные вещи не сообщают царю царей, если он сам не спросит.
Он наслаждался мною, как теплом огня, пением птиц, фонтаном или
музыкой, - и вскоре я смирился с этим. Он никогда не обращался со мною
грубо, никогда не унижал и не причинял боли. Соизволение уйти я получал в