"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

неосторожно?
Что-то было в этих словах и в тоне, каким они были сказаны, ужасно
гадкое и стыдное. Я густо покраснел, не смея взглянуть на Маро. Но она
мгновенно вскочила на ноги, и тут я невольно увидел ее лицо. Оно было
бледно и так прекрасно, что я опустил голову. Не нужно было глядеть еще,
оно запомнилось мне таким навеки - матово-бледное, со сдвинутыми пушистыми
бровями, с пушистой прядкой на лбу и полуоткрытым, нежным ртом, дрожащим от
боли. Не глядя на нас, Маро быстро подошла к женщине.
- Можно мне помочь вам? - сказала она смиренным и виноватым голосом,
но с добротой и спокойствием.
Жена техника вырвала чайник из воды, расплескала его, с ненавистью
глянула на Маро и, отвернувшись, почти побежала в гору, не ответив ни
слова. На тропинке стоял техник; он следил за сценой, засунув руки в
карманы. Когда жена поравнялась с ним, он вынул руки, поддержал ее, взял у
нее чайник и стал говорить ей что-то по-польски. Она отвечала ему
быстро-быстро, глотая слова, захлебываясь и мотая головой; платок сполз у
нее на плечи, и косы блестели на солнце. Я заметил, какая у нее худая шея,
худая и не гнущаяся, словно жердочка; голова болталась на ней, как
кукольная. Вдруг техник, улыбнувшись, провел рукою по ее волосам. Она
мгновенно умолкла, слезы побежали у нее по щекам, и, взяв его под руку,
тяжело ступая, она пошла домой. Техник заботливо вел ее, ни разу не
обернувшись в нашу сторону.
Тут только я вспомнил про Марью Карловну и подошел к ней. Она была все
так же бледна, но спокойна. Я видел, что она смертельно устала и хочет быть
одна.
- Нам пора в санаторию, Павел Петрович, - сказал я как мог решительнее
и взял Ястребцова за руку. Он встал, надел шляпу и снова снял ее, изысканно
поклонившись Маро:
- Всего лучшего, Марья Карловна! А нервная бабочка, эта техникова
жена. Как она от вас отшатнулась, словно на лягушку наступила, ха-ха-ха! За
что такая ненависть?
В тоне его было что-то наглое. Я не дал ему продолжать и быстро увел
его за собой. Мы шли молча. Только при самом входе в санаторию Ястребцов
остановился, взглянул на небо, хихикнул скрипучим хохотцем и проговорил:
- Гроза будет!
Запершись в своем служебном кабинете, я вынул листок, данный мне
Фёрстером, и углубился в него. Это была "история болезни" Меркуловой,
Тихонова, Черепенникова, Дальской и Ткаченко, но изложенная скорей
писателем-психологом, нежели врачом.
Больная Меркулова. Желчная старуха, помещенная в санаторию не по своей
воле. Длинноносая, чванная, седая, курит. Ее болезнь - ненависть к
неожиданному. Она сносно себя чувствует, пока жизнь идет по-заведенному, то
есть в доме нет постороннего человека, обед подан вовремя, желудок
подействовал, почтальон пришел, домашние здоровы и т. д. Чуть обычное
течение жизни нарушено, Меркулова выходит из себя и начинает быть
недоброжелательной. Недоброжелательство доходит до злости и даже до ярости.
Чужой человек, неожиданно пришедший к ней в дом и оставленный обедать,
становится ей ненавистным, сперва весь вообще, потом конкретно, по мелочам:
ей делаются ненавистны его манеры, нос, улыбка, башмаки, голос. Сперва она
сдерживается, но потом ненависть прорывается, и день заканчивается