"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

- И все-таки, я думаю, для него все легче и проще, чем для вас.
- Почему?
- Потому что в нем сильнее сознание долга, чем в нас с вами, - сказал
я задумчиво. И мне стало ясно, пока я говорил это, что так легко, в
сущности, уберечься от всякого соблазна, если только твердо уверовать в его
недолжность. Как бы отвечая на мою мысль, Маро продолжала тихонько:
- Ну, предположим, я откажусь, ради этой... ради бумажного семейства,
и оставлю их сидеть у него на шее. А если окажется, что никакого долга не
было? Что я прошла мимо своего счастья, единственного, и он его тоже
потерял из-за меня? Ведь может это так быть?
- У совести не бывает условного наклонения, Марья Карловна. Не
обманывайте сами себя. И потом что это была бы за жизнь у вас с ним? Пусть
он прекрасный и благородный человек, да ведь этого мало. Вы вот "оригиналы"
читаете, а ему дай бог письмо суметь написать. С бумажным семейством он
живет без натяжки, а с вами стал бы церемониться и стыдиться, и какое уж
это счастье!
- Неправда, он никогда со мной не стыдится. И чем я умнее его? И я бы
стала и варить, и стирать, и шить, и в платочке ходить, если это нужно, и
была бы счастливейшей женщиной на земле.
- Но этого нет и не может быть! - почти с отчаянием крикнул я. - Зачем
же вы сами себя мучаете?
- Не могу, не могу, не могу отказаться от него, - глухо произнесла
Маро, побледнев и вставая с места. - Вы даже не подозреваете, сколько сюда
вложено. Мне каждый сучок на лесопилке, каждая пылинка в его будке дорога
больше, чем вся моя жизнь. Я встаю утром, радуясь, что увижу его, и ложусь
спать, чтоб поскорее наступил день. Если только сказать себе, что его нет и
все уже кончилось, - тогда мне... ну, тогда вниз головой в Ичхор, вот и
все.
- А ваш отец, Маро? - сказал я медленно, впервые называя ее по имени.
Маро опустила голову и сжала губы.
- Он и это перенесет, - сказала она с недоброй улыбкой. - Папа умеет
отказываться. Но я не хочу и не умею.
Я подал ей плащ и проводил ее до двери, не сказав больше ни слова. И
когда она исчезла в темноте, под тяжелыми каплями дождя, я вернулся в свою
комнату, сел за стол и опустил голову на руки. Вокруг меня были знакомые
мне и милые предметы, собранные и привезенные мною самим. Передо мною был
долгий ряд лет, которые я мог бы сделать добрыми и содержательными. А я меж
тем был страшно опустошен и измучен, и в мою спокойную душу вошло неведомое
смятение. Так ли расположился я жить, как нужно?! И тоска по невозможному
затомила меня, совсем как в редкие минуты очарования театром или музыкой.
Моя собственная судьба понеслась перед моим воображением, как стая облаков,
гонимых ветром, принимая самые фантастические, самые невозможные очертания.
Сладкая и таинственная грусть зашевелилась во мне, точно от предчувствия
обетованной встречи. Совсем чужими и холодными глазами глянул я вокруг, на
темноватую комнату, догоревшую свечу и "удочки, бабочки и коробочки",
расставленные по полкам.
Но так было только одно мгновение. Я вскочил, встряхивая с себя
сладкий соблазн. Пусть это будет трусостью или мещанством, как говорит моя
матушка, - но я не хотел бы заглянуть в лицо тому, что спрятано за разумом.
И в эту ночь я заснул совсем как маленький мальчик, не тяготясь своим