"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

событиями. А я их прочитал, как совершенно разные, и научился из каждой
совершенно разным вещам. Это самое примерно производим мы, когда по
болезненному состоянию человека воссоздаем его характер. Как по одному
либретто нельзя ставить картину, так по одной истории болезни нельзя лечить
человека. Нужен как бы перевод либретто на сценарий, - понятно?
- Да что же можно "перевести" из этой бумажки о Меркуловой, кроме
того, что она типичная эгоистка и зловредная теща? - в сердцах ответил я,
все продолжая шагать.
- Вы не "перевели", друг любезный, а сделали прямолинейный вывод из
того, что прочли. Давайте я вам покажу, как о Меркуловой перевел Карл
Францевич.
Он опять взял листок и стал медленно читать его вслух, фразу за
фразой, сопровождая каждую комментариями: "Желчная старуха, помещенная в
санаторию по воле родственников". Желчная - значит, в состоянии
хронического раздражения от обид. Но все-таки не хочет уезжать из того
дома, где ее раздражают, - значит, все-таки к месту или к семье по-своему
привязана. С ее желаньем не посчитались, привезли в санаторий - значит, не
так уж она своевольна и не хозяйка в доме, - несмотря на старость, с ней
поступили вопреки ее желанию. "Длинноносая, чванная, седая, курит". Немного
смешно, немного жалко, видишь, что нервная... "Ненависть к неожиданному...
сносно себя чувствует без посторонних, когда обед вовремя, домашние
здоровы... обычное теченье прервано - выходит из себя... до злости, до
ярости..." Мы уже знаем, что в доме не она хозяйка, иначе бы ее против воли
из дому не удалили. Положение старухи-матери в доме зараз и своем и
все-таки не своем, видимо, ей не легко; выработала цепь привычных реакций
на привычные вещи, и дело как будто идет по заведенному порядку. Но
необычные вещи - гость, болезни домашних - требуют от нее необычных
реакций, приспособления к новому порядку вещей, и она не умеет, сознавая
свою неполноценность в доме, сразу дать естественную на них реакцию. Она
говорит себе, что при таких-то обстоятельствах надо вести себя так-то, и
заставляет некоторое время вести себя насильственно именно так, как, она
знает, в данных случаях требуется. Но долгое насилие над собой ей тяжко,
оно прорывается в озлобленье. "На другое утро ей кажется, что ее
игнорируют... плачет, укладывает сундук... велит перевезти в гостиницу..."
Сделанное над собою усилие ни к чему не приводит. Она видит, что ее
действия скорей мешают и нелепы, чем помогают и нужны, она переживает
страшное ощущенье своей ненужности, чувствует себя помехой в том
единственном доме, который она может назвать своим. "Чванная", "укладывает
вещи" - все это показное, самозащита, никуда она не уедет, и в доме знают,
что не уедет, и, может быть, смеются над этим, дети, во всяком случае,
могут дать ей понять, что они в ее отъезд не верят, дети всегда все
подмечают, и она их бьет - вымещает свою беспомощность на них. Что можно
было бы вывести отсюда? Человек лишен своего дома, нежеланен там, где
живет; угловатости своего характера он знает, и они усиливаются оттого, что
окружающие не любят этого человека, строят свое отношение к нему на
постоянном замечанье этих угловатостей и ощущенье неудобства их в доме.
Как, должно быть, самолюбив и несчастен этот человек и как хочется ему быть
другим, но окружающие не дают ему стать другим, снова и снова вбрасывают
его в те состояния и проявления, какие ему самому в себе тошны и противны.
Немножко доброты, привязанности, облегчения тяжелых черт: "мамочка, ты у