"Мариэтта Шагинян. Своя судьба (Роман)" - читать интересную книгу автора

нас чудак, чудуся", "мамочка, не надо волноваться, мы же тебя любим", - и
все рассасывалось бы, теряло бы зловещие очертанья, и проглянул бы
настоящий характер - доброго, привязчивого, очень от себя самого
страдающего, слабого человека. Вот вам перевод "злющей тещи, законченного
эгоиста".
Я слушал его, бессознательно открыв рот, - так удивила меня его
трактовка, совершенно не похожая на те сухие строки, какие я вычитал в
истории болезни. Человеческая жалость к Меркуловой невольно шевельнулась в
моем сердце. И вдруг я вспомнил, как садовник на конференции сказал про
Меркулову, что она "в душе добрая".
- Боже мой, - только и смог я выговорить, отвечая скорей самому себе,
чем Зарубину. А тот, тихо посмеиваясь, уже вставал и оглядывался, ища
фуражку, и на ходу, шагая к двери, бросил мне через плечо:
- Вот теперь вы начали лечить и найдете - как. И Меркуловой уже стало
легче, мы помаленьку возвращаем ей простоту и самоуважение.
Он уже ушел, а я еще долго сидел, охваченный чувством сострадания к
людям, представляя себе одинокую старушечью судьбу в доме, который
постепенно перестает в ней нуждаться, перестает быть ее домом, отодвигается
и выдвигает ее самое из той единственной жизни, которая у нее была.
Ну а Ткаченко, этот редкий лгун, "диалектик" с искусанным языком - что
можно вычитать из его описания? Сколько я ни читал и ни перечитывал -
ничего, ничего, и чувство естественного отвращения к нему не могло оставить
меня. А я уже знал, что с таким чувством лечить нельзя, что надо преодолеть
это чувство, и преодолеть не показным, не формальным образом, а изнутри,
новым, сердечным пониманием этого человека. Но понимания не приходило.
Между тем начался наш рабочий день, и мое, направленное Зарубиным,
внимание стало подмечать едва заметные черты и черточки обращения с
больными всего нашего персонала, полные какого-то внутреннего отличия от
привычных мне, даже очень ласковых, приемов медицинских сестер и сиделок.
Трудно объяснить одним словом, что я подметил в них. Есть такое
крестьянское выражение "уважь меня", - не пожалей, не полюби, а уважь,
окажи уваженье. В тоне сестер, врачей, подавальщиц, в их манере подходить к
больному почудился мне этот оттенок уважительного отношения к человеку...
После конференции я напросился к Карлу Францевичу в кабинет. Я знал,
что он очень устает за день и в этот один коротенький часок любит посидеть
у себя или прилечь на диван с книгой, а все-таки не мог удержаться, и он
усадил меня возле себя.
Нескладно и беспорядочно рассказал я ему все, что произошло утром
между мной и Зарубиным. Смятый листок опять появился на сцену. Меркулова
мне стала понятна. Однако лишь после того, как Зарубин по-своему
растолковал историю ее болезни. А перед Ткаченко я опять в тупике - не
вижу, не нахожу ключа. Как быть?
- Это потому, - отозвался тихим голосом Фёрстер, - что вы еще не
нащупали ключа не к историям болезни, не об этом говорю, - а ключа к нашему
методу их разъяснять. Думаете, наверное, что мы дилетанты, любители? Ну да,
и дилетанты и любители, если посмотреть с точки зрения учебников. Почти не
цитируем ни Корсакова, ни Бехтерева, не говорим ни о "типах", ни о
"конституциях", ни о "синдромах", - но не исключаем их, Сергей Иванович, не
думайте, что совершенно обходимся без классической психиатрии, без обычной
терапии, без диагноза, опирающегося на материальные показатели на