"Братья Стругацкие. Понедельник начинается в субботу" - читать интересную книгу автора

стохастическую из игр - в орлянку. Они занимались этим все свободное
время, огромные, вялые, неописуемо нелепые, более всего похожие на колонии
вируса полиомиелита под электронным микроскопом, одетые в поношенные
ливреи. Как и полагается демонам Максвелла, всю свою жизнь они занимались
открыванием и закрыванием дверей. Это были опытные, хорошо
выдрессированные экземпляры, но один из них, тот, что ведал выходом,
достиг уже пенсионного возраста, сравнимого с возрастом Галактики, и время
от времени впадал в детство и начинал барахлить. Тогда кто-нибудь из
отдела Технического Обслуживания надевал скафандр, забирался в
швейцарскую, наполненную сжатым аргоном, и приводил старика в чувство.
Следуя инструкции, я заговорил обоих, то есть перекрыл каналы
информации и замкнул на себя вводно-выводные устройства. Демоны не
отреагировали, им было не до того. Один выигрывал, а другой,
соответственно, проигрывал, и это их беспокоило, потому что нарушало
статистическое равновесие. Я закрыл окошечко щитом и обошел вестибюль. В
вестибюле было сыро, сумрачно и гулко. Здание института было вообще
довольно древнее, но строиться оно начало, по-видимому, с вестибюля. В
заплесневелых углах белесо мерцали кости прикованных скелетов, где-то
мерно капала вода, в нишах между колоннами в неестественных позах торчали
статуи в ржавых латах, справа от входа у стены громоздились обломки
древних идолов, наверху этой кучи торчали гипсовые ноги в сапогах. С
почерневших портретов под потолком строго взирали маститые старцы, в их
лицах усматривались знакомые черты Федора Симеоновича, товарища Жиана
Жиакомо и других мастеров. Весь этот архаический хлам надлежало
давным-давно выбросить, прорубить в стенах окна и установить трубки
дневного света, но все было заприходовано, заинвентаризировано и лично
Модестом Матвеевичем к разбазариванию запрещено.
На капителях колонн и в лабиринтах исполинской люстры, свисающей с
почерневшего потолка, шуршали нетопыри и летучие собаки. С ними Модест
Матвеевич боролся. Он поливал их скипидаром и креозотом, опылял дустом,
опрыскивал гексахлораном, они гибли тысячами, но возрождались десятками
тысяч. Они мутировали, среди них появлялись поющие и разговаривающие
штаммы, потомки наиболее древних родов питались теперь исключительно
пиретрумом, смешанным с хлорофосом, а институтский киномеханик Саня Дрозд
клялся, что своими глазами видел здесь однажды нетопыря, как две капли
воды похожего на товарища завкадрами.
В глубокой нише, из которой тянуло ледяным смрадом, кто-то застонал и
загремел цепями. "Вы это прекратите, - строго сказал я. - Что еще за
мистика! Как не стыдно!.." В нише затихли. Я хозяйственно поправил
сбившийся ковер и поднялся по лестнице.
Как известно, снаружи институт выглядел двухэтажным. На самом деле в
нем было не менее двенадцати этажей. Выше двенадцатого я просто никогда не
поднимался, потому что лифт постоянно чинили, а летать я еще не умел.
Фасад с десятью окнами, как и большинство фасадов, тоже был обманом
зрения. Вправо и влево от вестибюля институт простирался по крайней мере
на километр, и тем не менее решительно все окна выходили на ту же
кривоватую улицу и на тот же самый лабаз. Это поражало меня необычайно.
Первое время я приставал к Ойре-Ойре, чтобы он мне объяснил, как это
совмещается с классическими или хотя бы с релятивистскими представлениями
о свойствах пространства. Из объяснений я ничего не понял, но постепенно