"Братья Стругацкие. Понедельник начинается в субботу" - читать интересную книгу автора

привык и перестал удивляться. Я совершенно убежден, что через
десять-пятнадцать лет любой школьник будет лучше разбираться в общей
теории относительности, чем современный специалист. Для этого вовсе не
нужно понимать, как происходит искривление пространства-времени, нужно
только, чтобы такое представление с детства вошло в быт и стало привычным.
Весь первый этаж был занят отделом Линейного Счастья. Здесь было
царство Федора Симеоновича, здесь пахло яблоками и хвойными лесами, здесь
работали самые хорошенькие девушки и самые славные ребята. Здесь не было
мрачных изуверов, знатоков и адептов черной магии, здесь никто не рвал,
шипя и кривясь от боли, из себя волос, никто не бормотал заклинаний,
похожих на неприличные скороговорки, не варил заживо жаб и ворон в
полночь, в полнолуние, на Ивана Купала, по несчастливым числам. Здесь
работали на оптимизм. Здесь делали все возможное в рамках белой,
субмолекулярной и инфранейронной магии, чтобы повысить душевный тонус
каждого отдельного человека и целых человеческих коллективов. Здесь
конденсировали и распространяли по всему свету веселый, беззлобный смех;
разрабатывали, испытывали и внедряли модели поведений и отношений,
укрепляющих дружбу и разрушающих рознь; возгоняли и сублимировали
экстракты гореутолителей, не содержащих ни единой молекулы алкоголя и иных
наркотиков. Сейчас здесь готовили к полевым испытаниям портативный
универсальный злободробитель и разрабатывали новые марки редчайших сплавов
ума и доброты.
Я отомкнул дверь центрального зала, и, стоя на пороге, полюбовался,
как работает гигантский дистиллятор Детского Смеха, похожий чем-то на
генератор Ван де Граафа. Только в отличие от генератора он работал
совершенно бесшумно и около него хорошо пахло. По инструкции я должен был
повернуть два больших белых рубильника на пульте, чтобы погасло золотое
сияние в зале, чтобы стало темно, холодно и неподвижно, - короче говоря,
инструкция требовала, чтобы я обесточил данное производственное помещение.
Но я даже колебаться не стал, попятился в коридор и запер за собой дверь.
Обесточивать что бы то ни было в лабораториях Федора Симеоновича
представлялось мне просто кощунством.
Я медленно пошел по коридору, разглядывая забавные картинки на дверях
лабораторий, и на углу встретил домового Тихона, который рисовал и
еженощно менял эти картинки. Мы обменялись рукопожатием. Тихон был славный
серенький домовик из Рязанской области, сосланный Вием в Соловец за
какую-то провинность: с кем-то он там не так поздоровался или отказался
есть гадюку вареную... Федор Симеонович приветил его, умыл, вылечил от
застарелого алкоголизма, и он так и прижился здесь, на первом этаже.
Рисовал он превосходно, в стиле Бидструпа, и славился среди местных
домовых рассудительностью и трезвым поведением.
Я хотел уже подняться на второй этаж, но вспомнил о виварии и
направился в подвал. Надзиратель вивария, пожилой вольноотпущенный
вурдалак Альфред, пил чай. При виде меня он попытался спрятать чайник под
стол, разбил стакан, покраснел и потупился. Мне стало его жалко.
- С наступающим, - сказал я, сделав вид, что ничего не заметил.
Он прокашлялся, прикрыл рот ладонью и сипло ответил:
- Благодарствуйте. И вас тоже.
- Все в порядке? - спросил я, оглядывая ряды клеток и стойл.
- Бриарей палец сломал, - сказал Альфред.