"Андрей Дмитрук. Болеол Равела. Неожиданный финал (фантастический триллер) (КЛФ, ТМ N 9-10/97)" - читать интересную книгу автора

стискивавшие мою грудь, и становилось легче дышать, когда я смотрел, как
Никита жестами тороватого хозяина достает из бархатных гнезд и расставляет
алмазной грани бокалы, тарелки с бледно-отчетливым рисунком цветочных
гирлянд, раскладывает серебряные с чернью массивные приборы. Из второго
саквояжа явились нашим ошалелым глазам и окорок смугло-розовый, со спиралью
нежной белизны, и желтый плачущий балык, и пирог, под лезвием обнаживший
многие слои мяса, рыбы, яиц с луком, и пузатые бутылки, полные будто бы
светлой крови... Черт, как он щедро пластал все это тесаком! Боги, как
сладострастно мы все это пожирали! Какими мы разом стали учтивыми, с какой
церемонностью поднимали тосты друг за друга! Даже Стана, осторожно
вынесенная Георгием, оживилась, и Елизавета, кое-что смыслившая в медицине,
решила, что девушке не помешает бокал вина. Затем Никита сделал вещь
совершенно неожиданную: достав плоскую коробочку с каким-то, эмалью по
белому изображенным, генералом в треуголке, открыл ее и душистым пряным
табаком любовно зарядил обе ноздри. Чих его был орудийным... То же проделал
и я - Георгий не решился. Вслед за встряскою, произведенной в мозгу едким и
густо-сладким запахом, сокрушительно чихнув, я почувствовал необычайную
свежесть и прояснение ума, словно и не было за спиною целодневной
изнурительной дороги.
Пока мы наслаждались дивным Никитиным "кнастером", Елизавета в машине
распеленала Стану, осмотрела порезы на ее животе, чем-то смазала и велела
ехать дальше.
Тьма лежала теперь вокруг нас, полная и непроницаемая; вымершие села не
радовали ни единым огнем. Фары "хорьха" вырывали из ночи то стелу
облупленную, с надписью "Галицкий эфиро-масличный завод", то руины фермы,
то стену разросшегося, одичавшего сада. Мы видели в полях высокого бурьяна
дрожащие сполохи костров. Наверное, летом здесь разводили свои жалкие
посевы бродяги из крестьян, охраняли друг от друга, заживо разрывали в
клочья воров -да так в шалашах и оставались до весны... Нашу огромную,
слепящую фарами машину принимали, должно быть, за полицейскую, оттого и не
цеплялись.
За поворотом на Ичню Никита включил музыку. До сих пор не знаю, был ли в
машине приемник, или магнитофон, но звучание пленяло чистотой и
объемностью. Оркестровая мелодия - болеро Мориса Равеля, памятное с
детства, всегда поражавшее меня богатством красок и ровным, неуклонным
нарастанием силы. Поначалу чувственно-томная, будто арабская сказка, музыка
являла мне шествие каравана, закутанных в белое бедуинов на верблюжьих
горбах, красавиц в чадрах и звенящем золоте... Но неумолимо рос напор
духовых и ударных; ритм был постоянен, однако шли мерным шагом уже не
спесивые верблюды с гуриями; боевые слоны прогибали землю, склонив бивни,
усаженные стальными кольцами. Ход чудовищной армады, под конец уже подобный
разгулу стихий, обрывался внезапно, то ли победою, то ли катастрофой - не
знаю, но мне всегда становилось обидно, когда мелодия заканчивалась.
Хотелось слушать сначала.
Лучи, метнувшись над подернутой паром водою, скользнули по кирпичной
громаде - остову бывшего сахарозавода. Взревев, машина пошла в гору, а
затем плавно скатилась с нее.
В замке небесного свода блеснула сквозь муть чистая серебряная долька.
Утомленным засыпающим взором поймал я у обочины пару массивных белых
строений, каждое вроде малой беседки. Свернув меж ними, "хорьх" въехал на